Андрей68

ДВА БРАТА /ПРИТЧА/ В какие времена совсем неважно, супруги жили. Дол¬го не было у них детей. В преклонном возрасте жена ро¬жала двух сыновей, двух близнецов, двух братьев. Тяжё¬лыми те роды были, и женщина, родив двух сыновей, в иной мир вскоре отошла. Отец кормилиц нанимал, старался выходить детей и выходил, и до четырнадцати лет растил. Но умер сам, когда пятнадцатый годок пошёл сынам. Похоронив отца, два брата в скорби в горнице сидели. Два брата-близне¬ца. Их три минуты разделяли в появлении на свет, и по¬тому среди двоих один считался старшим, другой — млад¬шим. После молчанья скорбного брат старший произнёс: — Отец наш, умирая, свою печаль поведал нам о том, что мудрость жизни не успел нам передать. Как будем жить без мудрости с тобой, мой младший брат? Несчаст¬ным род без мудрости наш будет продлеваться. Над нами могут посмеяться те, кто успел мудрость от отцов при¬нять. — Ты не печалься, — младший старшему сказал, — в задумчивости часто ты бываешь, быть может, время так распорядится, что ты в задумчивости мудрость и позна¬ешь. Я буду делать всё, что скажешь ты. Я без задумчи¬вости жить могу, и всё равно мне жить приятно. Мне ра¬достно, когда день наступает, и когда закат. Я буду прос¬то жить, трудиться по хозяйству, ты — мудрость позна¬вать. — Согласен, — старший младшему ответил, — толь¬ко нельзя, оставшись в доме, мудрость отыскать. Здесь нет её, никем здесь не оставлена она, никто к нам сам не принесёт её. Но я решил, я старший брат и должен сам для нас обоих, для рода, что в веках продлится, всё муд¬рое, что в мире есть, найти. Найти и принести в наш дом, и подарить потомкам рода нашего и нам. Все, что есть ценного от нашего родителя, с собой возьму и обойду весь мир, всех мудрецов из разных стран, познаю все науки их и в дом родной вернусь. — Твой долог будет путь, — брат младший сочувст¬венно сказал, — есть конь у нас, возьми коня, повозку, побольше нагрузи добра, чтоб меньше бедствовать в до¬роге. Я дома остаюсь и буду ждать мудрейшего тебя. Надолго братья расставались. Прошли года. От муд¬реца шёл к мудрецу, от храма в храм, ученья познавал востока, запада, на севере бывал и юге старший брат. Ве¬ликолепной память у него была, ум острый схватывал всё быстро и легко запоминал. Лет шестьдесят по миру шёл брат старший. Стали во¬лосы и борода его седыми. Пытливый ум всё странство¬вал и мудрость познавал. И стал считаться из людей муд¬рейшим седой странник. Гурьбою следовали за ним уче¬ники. Он проповедовал умам пытливым мудрость щед¬ро. Ему внимали с восхищением и те, кто молод был, и старики. И впереди его о нём великая шла слава, селения оповещая на пути о мудреца пришествии великом. И в ореоле славы, окружен толпой учеников подобо¬страстных, к селению, где в доме был рождён, из кото¬рого ушёл он юношей в пятнадцать, где не был шестьде¬сят он лет, всё ближе подходил седой мудрец. Все люди из селения встречать его пришли, и младший брат с похожей сединой навстречу выбежал ликуя, и го¬лову склонил пред братом-мудрецом. И в умиленьи ра¬достном шептал: — Благослови меня, мой брат-мудрец. Войди в наш дом, омою ноги я твои после дороги долгой. Войди в наш дом, мой мудрый брат, и отдохни. Величественным жестом всем ученикам своим велел мудрец остаться на пригорке, принять дары встречающих, беседы мудрые вести и в дом вошёл за братом младшим. Сел у стола устало в горнице просторной величествен¬ный и седой мудрец. И младший брат стал тёплою водою его ноги омывать и слушать речи брата-мудреца. И гово¬рил ему мудрец: — Я выполнил свой долг. Познал учения великих муд¬рецов, своё учение создал. Я в доме ненадолго задержусь, теперь других учить, — в том мой удел. Но раз тебе я обещала дом мудрость принести, обещанное выполняя, я у тебя день погощу. За это время истины мудрейшие тебе, мой младший брат, я сообщу. Вот первая: все люди должны жить в саду прекрасном. Чистым, с красивой вышивкою полотенцем ноги вы¬тирая, хлопотал, всё угодить пытался младший старше¬му и говорил ему: — Отведай, на столе перед тобой стоят плоды из сада нашего, сам для тебя их лучшие собрал. Плоды разнообразные прекрасные вкушал мудрец за¬думчиво и продолжал: — Необходимо, чтоб каждый на земле живущий чело¬век сам родовое дерево взрастил. Когда умрёт, то дерево его потомкам доброй памятью останется. Оно и воздух для дыхания потомков будет очищать. Все мы хорошим воздухом должны дышать. Заторопился младший брат, захлопотал, сказал: — Прости, мой мудрый брат, я позабыл открыть окно, чтоб воздухом ты свежим подышал. — Он занавесочки отдёрнул, распахнул окно и продолжал: — Вот воздухом двух кедров подыши. Их я посадил в тот год; когда ты уходил. Одну своей лопаткой лунку выкопал для сажен¬ца, а для второго ямочку твоей лопаткою копал, что ты играл когда-то, в детстве нашем. Мудрец задумчиво на дерева взирал, потом проговорил: — Любовь — великое есть чувство; Не каждому с любовью жизнь прожить дано. И мудрость есть великая — к любви днём каждым каждый должен устремиться. — О, как ты мудр, мой старший брат! — воскликнул младший. — Великие познал ты мудрости, и я теряюсь пред тобой, прости, не познакомил даже со своей женой, — и крикнул к двери обращаясь: — Старушка, где же ты, моя стряпушка? — Так вот же я, — в дверях весёлая старушка показа¬лась, неся на блюде пироги парящие. — Я с пирогами за¬держалась. Поставила на стол пирог, весёлая старушка игриво реверанс смешной пред братьями изобразила. И близко к брату младшему, своему супругу, подошла, сказала по¬лушепотом, но шёпот тот услышал старший брат: — К тому ж ты, муженёк, прости меня, уйду сейчас, прилечь должна. — Да что ж ты, непутёвая, вдруг отдыхать решила. У нас гость дорогой, мой брат родной, а ты... — Не я, кружится голова, да и тошнит слегка. — И от чего же так могло у хлопотушки у тебя слу¬читься? — Быть может, сам ты виноват, опять, наверное, дитя у нас родится, — со смехом молвила старушка, убегая. — Прости, мой брат, — винился младший брат сму¬щённо перед старшим, — не знает цену мудрости, всегда весёлою она была и в старости вот веселушкою осталась. Задумчивым мудрец всё дольше оставался. Задумчи¬вость его шум детских голосов прервал. Услышал их муд¬рец, сказал: — Великую познать стремиться мудрость должен каж¬дый человек. Как воспитать детей счастливыми и спра¬ведливыми ко всему. — Поведай, мудрый брат, я жажду счастливыми сво¬их детей и внуков сделать, ты видишь, вот вошли они, шумливые мои внучата. Два мальчика не старше шести лет и девочка лет четы¬рёх в дверях стояли и спорили между собой. Угомонить пытаясь ребятню, брат младший торопливо им сказал: — Быстрей мне говорите, что у вас стряслось, шумли¬вые, и не мешайте нам беседой заниматься. — Ой, — меньший мальчик восклицал, — два дедуш¬ки из одного случились. Где наш, а где не наш, как разоб¬рать? — Так вот же наш дедулечка сидит, разве не ясно? И к младшему из братьев малышка внучка подбежала, к ноге щекой прижалась, за бороду трепала и щебетала: — Дедулечка, дедулечка, к тебе спешила я одна, чтоб показать, как танцевать я научилась, а братья сами за мною увязались. Один с тобою хочет рисовать, он, ви¬дишь, досточку и мел принёс. Второй свирель несёт и ду¬дочку, он хочет, чтобы ты ему на дудочке и на свирели поиграл. Дедулечка, дедулечка, но я ведь первая к тебе идти решила. Ты всем им так скажи. Отправь, дедулечка, их восвояси. — Нет, первым я шёл рисовать, со мною брат уже по¬том решил идти, чтоб на свирели поиграть. — Заметил внук с куском досточки тонкой. — Вас два дедулечки, вы рассудите, — внучка щебе¬тала, — кто первым шёл из нас? Так рассудите, чтоб я первою была, а то заплачу горько от обиды. С улыбкою и грустью на внучат смотрел мудрец. От¬вет готовя мудрый, напрягал на лбу морщинки, но ни¬чего не говорил. Засуетился младший брат, не дал про¬длиться паузе возникшей и быстро взял из детских рук свирель и, не задумавшись, сказал: — Предмета нет для спора вообще у вас. Танцуй, кра¬савица моя и попрыгушка, я подыграю танцу на свирели. На дудочке поможет мне играть мой милый музыкант. А ты, художник, нарисуй, что звуки музыки рисуют, и как танцует танец балерина, нарисуй. А ну-ка, быстро разом все за дело. Брат младший на свирели мелодию весёлой и прекрас¬ной выводил, и внуки увлечённо все одновременно вто¬рили ему, своё любимое изображая. На дудочке старался не отстать в мелодии великий, в будущем известный му¬зыкант. Как балерина, прыгала малышка, вся раскрасне¬лась, радостно изображала танец свой. Художник буду¬щий картину радостную рисовал. Мудрец молчал. Мудрец познал... Когда окончилось веселье, встал: —Ты помнишь, брат мой младший, зубило старое отца и молоток, мне дай их, я главный свой урок на камне вырубить хочу. Сейчас уйду. Наверно, не вернусь. Меня не останавливай, не жди. Ушёл брат старший. Седой мудрец с учениками к кам¬ню подошёл, тропа тот камень огибала. Тропа, что стран¬ников за мудростью звала в края далёкие от дома своего. День проходил, ночь наступала, седой мудрец стучал, рубил на камне надпись. Когда закончил обессиленный седой старик, его ученики на камне прочитали надпись: “Что ищешь, странник, — всё с собой несёшь, и не на¬ходишь нового теряешь с каждым шагом”. Анастасия замолчала, притчу рассказав, и смотрит вопросительной глазам что понял я из притчи? — думает, наверное. — Я, Анастасия, понял из притчи, что все мудрости, о которых старший брат рассказывал, младший брат в жиз¬ни конкретной претворил. Но только непонятно мне, кто брата младшего всем этим мудростям учил? — Никто. Все мудрости вселенские в каждой душе люд¬ской заключены навечно с момента сотворения души. Лишь мудрствуя лукаво, себе в угоду от главного уводят часто души мудрецы. —От главного? Но главное — в чём? Первоисточник http://book.anastasia.ru/4.0/full/

ТРИ МОЛИТВЫ — Вот ты о Боге говоришь, Анастасия, а как ты мо¬лишься? Или не молишься совсем? Многие люди в пись¬мах своих об этом просят у тебя спросить. — Владимир, что за словом “молишься” подразуме¬ваешь ты? — Как что? Ну разве непонятно? Молиться... это зна¬чит молиться. Ты что, не понимаешь значения этого слова? — Слова одни и те же по-разному воспринимают люди и разный чувствуют за ними смысл. Чтоб говорить са¬мой понятнее, тебя я и спросила, как понимаешь смысл молитвы ты? — О смысле как-то я не очень думал. Но всё равно одну молитву главную я знаю наизусть и иногда её читаю — так, на всякий случай. Какой-то, видно, есть в ней смысл, раз многие её читают. — И что ж? Ты выучил молитву, а смысл познать не захотел её? — Не то чтобы не захотел, а просто не задумывался как-то над смыслом. Думал, всем он ясен, для чего заду¬мываться? Молитва — это просто с Богом как бы разго¬вор. — Но если в молитве главной с Богом подразумеваем разговор, скажи, как можно с Богом, Отцом своим без смысла говорить? — Не знаю как. Да что ты, в самом деле, с этим смыс¬лом! Наверное, он был известен тем, кто написал мо¬литву. — Но ты ведь от себя с Отцом своим хотел бы гово¬рить? — Конечно. Каждый с отцом хотел бы от себя общаться. — Но как же можно “от себя”, при этом слова произ¬носить чужие, ещё и не задумываясь, что стоит за ними? Меня сначала немного раздражала дотошность Анас¬тасии относительно смысла выученной мной молитвы, но потом самому интересно стало определить заложенный в молитве смысл. Потому что мысль как-то сама собою в голову пришла: “Как же так получается? Молитву вы¬учил, повторял её не раз, а вот над тем, что в ней, почти не думал. А интересно было бы разобрать, раз выучил”. И я сказал Анастасии: — Ну ладно, я как-нибудь подумаю над смыслом. А она в ответ: — Зачем же “как-нибудь”? Разве сейчас, вот здесь, не мог бы ты свою молитву прочитать? — Да почему не мог? Могу, конечно. — Тогда, Владимир, прочитай молитву ту, из всех ко¬торую ты главной называл, и с помощью которой гово¬рить с Отцом пытался. — Так я одну всего и знаю. Её и выучил потому, что главной вроде бы другие все её считают. — Пусть так. Прочти свою молитву, а я за мыслью пос¬лежу твоей. — Ладно. Слушай. Я прочитал Анастасии молитву “Отче наш”, где, если помните, слова такие: Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое. Да приидет царствие Твое. Да будет воля Твоя, Яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, И остави нам долги наша, якоже И мы оставляем должником нашим, И не введи нас во искушение, Но избави нас от лукавого. Яко Твое есть царство, и сила, и слава Отца и Сына и Святаго Духа Ныне и присно и во веки веков. Аминь. Я замолчал и посмотрел на Анастасию. А она вниз опустила голову, не смотрит на меня, тоже молчит. И так сидела молча, грустная, пока не выдержал я и не спросил: — Ты почему молчишь, Анастасия? Она, не поднимая головы, произнесла: — Каких же слов моих ты ждёшь, Владимир? — Ну как “каких”? Я даже без запинки молитву про¬читал. Понравилась она тебе? Могла б сказать, а ты мол¬чишь. — Когда читал молитву ты, Владимир, пыталась я за мыслью проследить твоей, за чувствами, за смыслом об¬ращенья. Смысл слов понятен мне молитвы, но ты не все в ней понимал слова. Твоя едва родившаяся мысль рва¬лась, терялась, чувств не было совсем. Ты не познал зна¬ченья многих слов молитвы, не обращался ни к кому. Ты просто бормотал. — Так я ж, как все, её читал. Я в церкви был, там ещё больше непонятных слов. Другие, слышал, как читают люди. Бормочут скороговоркой, да и всё. А я всё чётко, медленно тебе читал, чтоб поняла. — Но перед этим ты сказал: “Молитва — к Богу обра¬щенье”. — Да, сказал. — Но Бог Отец наш, Он личность, Он субстанция жи¬вая. Способен чувствовать Отец и понимать, когда нор¬мальное рождается общенье. А ты... — Что я? Ну говорю ж тебе, так все читают, к Богу обращаясь. — Представь, перед тобою дочь твоя, Полина, вдруг что-то станет монотонно говорить, а во фразы непонят¬ные даже самой себе слова вплетает. Тебе, отцу, понра¬вится ли дочери такое обращенье? Я как представил ясно ситуацию такую, так прямо жутковато стало. Стоит передо мною дочь моя, бормо¬чет что-то, словно полоумная какая, и сама не понимает, что хочет. И решил про себя: “Нет, надо разобрать ос¬мысленно молитву. Нельзя бессмысленно твердить сло¬ва. А то что ж получается, я словно полоумным придур¬ком перед Богом предстаю. Пусть кто угодно так её бор¬мочет. Я обязательно молитву эту всю пойму. Словам неясным только где-то надо перевод найти. И почему в церквях каким-то языком неясным говорят? Вслух же ска¬зал Анастасии: — Ты знаешь, тут, наверно, перевод неполный и не¬точный. Потому, как ты сказала, мысль моя терялась. — Владимир, можно смысл понять и с этим перево¬дом. Конечно, в нём слова, ушедшие из обихода речевого, есть. Но ясен смысл, когда над ним подумать, определить, что для тебя всего важней и для Отца приятней. Что хо¬чешь ты, произнося к Отцу молитвенное обращенье? — Ну, что в словах там сказано, того, наверное, и я хочу. Чтоб хлеба дал, грехи простил и долги, и в искуше¬ние не ввёл, а избавлял от лукавого. Всё ясно там. — Владимир, пищу Бог для сыновей и дочерей своих всю отдал до рожденья их. Вокруг взгляни, давно содеяно всё для тебя. Грехи родитель любящий без просьб про¬щает всем, и в искушенье никого вводить не мыслит. Спо¬собность каждому Отец вложил не поддаваться на лука¬вые посулы. К чему же обижаешь ты Отца неведением того, что им давно претворено? Вокруг тебя все вечные дары Его. Родитель любящий, отдавший всё ребёнку сво¬ему, что может ещё дать? — А если Он ещё чего-то не додал? — Бог максимален. Сынам и дочерям Своим всё изна¬чально предоставил. Всё! Сполна! Он как родитель, без¬заветно любящий своё дитя, себе не мыслил блага боль¬шего, чем радости от радостного бытия своих детей! Сво¬их сынов и дочерей! Скажи, Владимир, какие чувства может испытать Отец, отдавший детям изначально всё и видящий стоящих пе¬ред ним детей и безустанно внемлющих к нему: “Ещё, ещё, убереги, спаси, все мы беспомощны, все мы ничто”? От¬веть, пожалуйста. Вот ты, родитель, иль кто-то из твоих друзей хотел бы заиметь таких детей? — Не буду я тебе здесь сразу отвечать. Сам разберусь, когда подумаю спокойно. — Да, да, конечно, хорошо, Владимир. Только, пожа¬луйста, когда найдётся время, подумай, что хотел бы слы¬шать от тебя Отец, помимо просьб твоих. — А что, и Бог от нас чего-то может захотеть? Чего? — Того, что каждый от своих детей услышать хочет. — Скажи, Анастасия, ты сама в молитве к Богу обра¬щаешься когда-нибудь? — Да, обращаюсь, — прозвучал её ответ. — Так прочитай молитву мне свою. — Тебе, Владимир, не могу. Молитва Богу предназна¬чена моя. — Пусть к Богу, я её услышу. Анастасия встала, расставив руки, повернулась от меня и первые слова произнесла. Обычные слова молитвы, но... внутри меня как будто вдруг всё встрепенулось. Она про¬изнесла их так, как говорим мы не молитву. Она их гово¬рила так, как люди все к своему близкому, любимому, родному обращаются. Все интонации общения живого в её речи были. И страсть, и радость, и отчаянный восторг, и будто рядом находился тот, к кому Анастасия обраща¬лась пылко: Отец мой, существующий везде! За жизни свет Тебе спасибо, За явь спасибо царства Твоего, За волю любящую. Быть добру. За пищу каждодневную Тебе спасибо! И за Твоё терпенье, И за прощенье прегрешений на Твоей земле. Отец мой, существующий везде, Я дочь Твоя среди Твоих творений. Не допущу греха и слабости в себе, Стану достойной я Твоих свершений. Отец мой, существующий везде, Я дочь Твоя, для радости Тебе. Твою собою славу преумножу Грядущие века все будут жить в Твоей мечте. И будет так! Я так хочу! Я дочь Твоя, Отец мой, существующий везде. Анастасия замолчала. Со всем, что было вокруг неё, общаться продолжала. Вокруг неё, казалось, свет све¬тился. Когда она слова своей молитвы произносила и рядом была, вокруг невидимое что-то происходило. И это что-то невидимое коснулось и меня. Не внешним — внут¬ренним прикосновением. От него вдруг стало хорошо, успокоенно. Но по мере удаления Анастасии это состоя¬ние прошло, и я сказал ей, отошедшей, вслед: — Ты так молитву прочитала, как будто рядом с то¬бой кто-то был, способный на неё ответить. Анастасия повернулась в мою сторону, лицо её было радостным. Она развела руки по сторонам, перекружи¬лась, улыбаясь, потом, серьезно глядя мне в глаза, ска¬зала: — Владимир, Бог Отец наш для каждого с мольбою тоже говорит, на каждую молитву отвечает. — Но почему тогда его слова никто не понимает? — Слова? Так много слов со смыслом разным у зем¬ных народов. Так много непохожих языков, наречий. И есть один для всех язык. Один для всех язык божествен¬ных воззваний. И соткан он из шелеста листвы, из пенья птиц и волн. Имеет запахи божественный язык и цвет. Бог этим языком на просьбу каждого и на молитву мо¬литвенный даёт ответ. — А ты могла б перевести, сказать словами, что он нам говорит? — Могла б примерно. — Почему примерно? — Бедней намного наш язык того, каким Бог с нами говорит. — Ну, всё равно скажи, как сможешь. Анастасия на меня взглянула, вперёд вдруг руки про¬тянула, и голос... воскликнул голос вдруг её грудной: Сын Мой! Мой сын дорогой! Как долго Я жду. Всё жду. В минуте года, в мгновенье века, Я жду. Тебе всё отдал. Земля вся твоя. Ты волен во всём. Свой выберешь путь. Только, прошу, сын мой, Мой сын дорогой, Будь счастлив, прошу. Ты не видишь Меня. Ты не слышишь Меня. В разуме твоём сомнения и грусть. Ты уходишь. Куда же? Ты стремишься. К чему? И поклон бьёшь кому-то. К тебе руки тяну. Сын Мой, сын дорогой, Будь счастлив, прошу. Ты снова уходишь. А путь — в никуда. На этом пути взорвётся земля. Ты волен во всём, и взрывается мир, Взрывает судьбу твою. Ты волен во всём, но Я устою. С травинкой последней тебя возрожу. И снова мир будет сиять вокруг, Только будь счастлив, прошу. На ликах святых суровая грусть, Тебя пугают адом, судом. Тебе говорят — Я судей пошлю. Но Я лишь молю о том, О времени том, когда снова вдвоём. Я верю — вернёшься, Я знаю — придёшь. Я снова тебя обниму. Не отчим! Не отчим! Я твой! Я твой Аве Отче, ты сын Мне родной. Мой сын дорогой, Мы будем счастливы с тобой! Когда Анастасия замолчала, не сразу я в себя пришёл. Как будто слушать продолжал всё, что вокруг звучало, а может, слушал, как во мне самом по жилкам в необыч¬ном ритме кровь бежала. Что понял? До сих пор сам не пойму. 0на в своей трактовке пылкой молитву Бога к чело¬веку излагала. Слова верны иль неверны кто теперь ска¬жет? И почему, кто сможет пояснить, они так сильно чув¬ства будоражат? И что я делаю сейчас? В осмысленном волненьи ручкой по листу вожу, иль не осмысленно... С ума схожу? Её слова переплетаю с теми, что сейчас барды от её имени поют? Всё может быть. Другие за меня, быть может, и поймут. И я попробую понять, как допишу. И вновь пишу. Но вновь, как там, в лесу, как будто проры¬ваясь сквозь завесу, вдруг иногда звучат строки молитв таёжных. И вновь вопрос. Мучительный вопрос, он и по сей день во мне встаёт. Картинами встаёт из нашей жизни и размышлениями. Я на него себе боюсь ответить сам. Но и держать только в себе не в силах больше. Быть может, кто-то убедительный найдёт ответ. Молитва! Эта молитва Анастасии! Всего лишь слова! Слова таёжной отшельницы, необразованной, со своеоб¬разным мышлением и образом жизни. Всего лишь слова. Но почему-то всякий раз, как вновь звучат они, взбухают жилки на руке, что пишет, и кровь по ним пульсирует быстрей. Пульсирует, отмеряя секунды, за которые необ¬ходимо решить, что лучше и как дальше жить. Просить у доброго Отца — избави, дай, преподнеси? Или вот так, решительно и от души, так, как она, вдруг заявить: Отец мой, существующий везде, Не допущу греха и слабости в себе. Я сын Твой, я для радости Тебе Твою собою славу преумножу... Какой молитвы смысл будет приятнее Ему? Что дол¬жен делать я или все вместе мы? Каким путём идти? Отец мой, существующий везде, Не допущу греха и слабости в себе... Но где же силы взять, чтоб так сказать? И чтобы ска¬занное выполнить потом! Первоисточник http://book.anastasia.ru/