Елена

Цитата (Анна @ Apr 28 2010, 16:40) Безусловно, Вы правы. Энергетика заведения таким образом здорово пострадает. Что же делать? Ведь 90% людей будут обходить нас стороной! В конечном итоге получится кафе для "своих"...Возможно, ещё вайшнавы будут заходить. Даже православные не придут - для них греховно посещать подобные заведения. А ПРОСТО некурящих практически не осталось... Мы никому ничего не покажем, т.к. некому будет... А кто сказал, что легко будет? 10% - это уже много. И к тому же не забывай, что подобное притягивает подобное. Я верю, что людей светлых много и если они запутались, или не определились, это место им покажет новое направление в движении. Главное, не подстраиваться под то, что есть, а думать по-новому и оно - это новое да будет

Ты по-своему права. Но есть главная идея кафе, а без идеи всё рушится, и это дать возможность всем пришедшим ощутить всё по-новому. Новое в пище, в состоянии, ощущениях. И ощутить это можно лишь на трезвую голову, без присутствия духов алкоголя, желающих "подпитаться" присутствующими, без курения, которое притупляет истинное восприятие и влияет на мышление. всё должно быть настоящим, а не искусственным

СПАСИБО!

Как я каталась на лошади Я люблю лошадей. Их благородство, стать, умный взгляд и любовь к людям выделяют их среди других животных, делают их особенными. Лошадь смотрит добрым, внимательным, проникновенным взглядом. Она смотрит свысока, так позволяет ей её рост. Смотрит и видит всё, конечно же, под иным углом зрения. И видит, конечно же, иное, невидимое нами. Я люблю наблюдать за лошадьми летом в деревне. Всегда радуюсь встрече с ними, печалюсь, когда слышу грубые окрики и звуки хлыста. Однажды, в Пасху, я была свидетелем измывания над лошадью местными жителями. Пьяный человек кружил на телеге по кругу, где лошади негде было развернуться, и ругал бедную животинку матом. Она вся взмыленная, с выпученными глазами не могла понять – чего от неё хотят. А рядом стояли такие же выпившие люди и хохотали. И это было развлечение в праздник. Я закрыла глаза и решила считать до 50, если безобразие не прекратится, буду вмешиваться. К назначенному счётом времени, мужчина на телеге скрылся из виду, избавив меня от тяжёлых разборок. Я долго вспоминала взгляд этой измученной лошадки, этот безумный взгляд, в котором вмещалось всё – и страх, и непонимание, и взывание неизвестно к кому за помощью. Летом, попав в Крым, я обратила внимание на предлагаемые экскурсии, красивые вывески с многочисленными фото прельщали, среди прочих экскурсий были и конные прогулки. Мне очень захотелось встретиться в этой местности с этими, безусловно, умными, красивыми и благородными животными, которые выросли в горах, знают горные тропы, и могут провести к тем красивейшим и потаённым местам, где человеческая нога ещё не ступала, куда пройти самостоятельно трудно или почти невозможно. Я размечталась, стала видеть себя наездницей. Вот я скачу на лихом скакуне в уникальных местах горных районов Крыма. Вокруг мечтательные покрытые зеленью горы, внизу море. Светит яркое солнце. На небе скачут такие же лихие скакуны, небесные лошадки – облака. Гармония и красота. Блаженство и счастье. Воображению моему не было предела, и я мечтала. Как приятны были эти мечты! И наконец, наступил этот день, когда мечта о встрече растворилась с реальностью. Рано утром за нами пришла машина, и мы поехали. Мы были вдвоём. Я хотела запечатлеть столь радостную встречу. Нас привезли в посёлок, на окраине которого и находилась конеферма. Мы сразу увидели в загоне двух лошадей, один был повыше, менее полный – жеребец, и рядом с ним мирно паслась низкая, совсем грузная лошадка. Её бока сильно выпирали, и я решила, что она, видимо, ждёт потомство. Она была очень понурой. Её взгляд был усталый и равнодушный. Смотрела она на меня без радости, как бы из под низу, смиренно. Она, как мне показалось, ничем не интересовалась в этой жизни. -Ну вот, пришли, - казалось, устало думала она -. Пришли нарушить мой покой. Как-то тревожно мне стало за неё. Мне хотелось, действительно, оставить её в покое. Мы долго ждали, наблюдая за лошадками, и, наконец, о нас вспомнили, вышел человек, небольшого роста, видимо тот, кто ухаживает за лошадьми, конюх. Подошёл к нам и спросил нас, сколько по времени мы будем кататься. Мы выбрали минимум – час. Нас очень уговаривали выбрать больше времени – 3 часа и больше, но мы упорно не соглашались. Наконец, конюх вынес сбрую и стал одевать на своих подопечных. Вначале на жеребца, а после на неё, низенькую лошадку. Я забеспокоилась. Стала спрашивать, не вредно ли с таким животом ездить, но мне сказали, что невредно и вообще она никакая не беременная, просто толстая. А правильно было бы сказать, со вздутым животом. Мне ответили, что это такая порода - крымская. Я немного успокоилась, но внутри уже начал взрастать некий протест. На маленькую лошадку положили под низ два тёплых одеяла. Мне подставили руку и помогли сесть на неё. Я взгромоздилась, иного слова не подберу, на бедную лошадку, которая под моей тяжестью аж присела. В этот миг я почувствовала то, о чём ранее не задумывалась, - лошади тяжело, ей некомфортно, неприятно, когда такая тяжесть взваливается ей на спину. Но я уже сидела на ней и мы поехали. Очень медленно, осторожно и аккуратно она ставила ноги. Дорога вначале была ровная, хорошая, но было и несколько спусков. Боже, как же она старалась в этот момент. Боже, как она тщательно выбирала место, куда ей поставить ногу. Эти старания были нестерпимыми для меня. В эти моменты мне хотелось слезть с неё и перенести её на своих руках. И всё же один раз она промахнулась, и её нога при спуске попала не туда и она начала терять равновесие, и покосилась на колючий кустарник, который поцарапал мне руку. Каждый шаг нам давался с трудом. Она еле шла, всё медленнее и медленнее. А совесть моя просыпалась в эти моменты всё быстрее и быстрее, и я, наконец, стала прозревать, освобождаясь от иллюзий. Как же мне было стыдно перед ней. Я могла бы обойти эту местность быстрее своими собственными ногами, но я решила позабавиться с животным. Утро окончилось, и жара вошла в свои права. Когда мы вышли на полностью открытую местность, то мучения её стали ещё нестерпимо сильными. Она как будто и вовсе перестала думать, она просто отсчитывала шаги. Конюх, глядя на её старания, грубым окриком убыстрил её движения. Но, услышав его крик, я почувствовала, что она задрожала. Она боялась его, и это было очевидно. И этот страх был столь огромен, что заставил её пробежаться. Я попросила его, не кричать так более, сказала, что хочу, чтобы она шла медленно. Но я уже ничего не хотела, кроме как скорейшего возвращения на так называемую конеферму. Всё вокруг, возможно и было красивым. Были скалы очень необычные, но возле них стояли некие грязные рабочие машины и люди возле них опять-таки грубо, не стесняясь никого, говорили друг с другом. Конюху кто-то позвонил, он стал выяснять личные дела по телефону. Он совсем забыл о нас, о прогулке по сказочным диким местам Крыма. Мы вынуждены были слушать о каких-то деталях для строительства, где какие цены на них и о многом другом, не имеющим никакого отношения к проглке, ибо говорил он громко. Мы ехали медленным шагом по пыльной дороге вдоль виноградников, я наблюдала за спелыми его гроздями. Но больше меня волновала та, на которой я сидела. Она явно страдала. Она совсем еле двигалась. Она просто еле плелась в хмельном плену жары. Как мне было стыдно за себя в эти мгновения! Я ведь просто развлекалась. Я могла бы найти в этот день иное развлечение или пройти весь этот маршрут своими ногами. Для чего и ради чего я взгромоздилась на это животное? Я не понимала. Я пыталась найти причину, по которой я могла бы оправдать свои действия, и я её нашла. Это деньги. Я дам деньги на питание этой животинки. Но ведь я могла бы итак их дать. И пойдут ли эти деньги ей на питание? Ведь его много вокруг этого питания для неё, но она под моей тяжестью, даже не может прикоснуться к свежей зелени. Я поняла её грусть, её тоску. Я поняла, какая тяжёлая доля у неё. Она, мыслящее существо, благородное по своей сути, стала бездумным инструментом для зарабатывания денег. Она потеряла себя, свой разум, своё развитие под гнётом грубых окриков людей, которые не имели к ней никаких чувств. Все её желания, её мечты были стёрты человеческой надобностью. Она стала рабой человеческих прихотей, тех, кто желают развлечься за счёт страданий других. В том числе и меня, ведь я принадлежала в этот миг к тем, кто во имя собственных прихотей, желаний поразвлечься, не задумываясь, издевался над беззащитным и кротким. Она была такой. Она разучилась мыслить, она лишь покорялась. Мы, наконец, вернулись обратно. Конюх снял с неё тёплые одеяла. Её тело было всё мокрое, пот градом катил по ней, глаза были также влажные и неимоверно печальные. Возможно, в глубине души она плакала той невысказанной болью, что ищет сочувствия и не находит. В этот миг во мне произошло нечто серьёзное, и я попросила у неё прощение за собственное бездумие, за нежелание сопереживать, сочувствовать и понимать многое до того, а не после. Я уходила, а она оставалась. В том месте, где всё было красиво – яркое южное солнце, синее море, причудливые облака, цветущие луга и покрытые зеленью горы. Всё это было, но не было ни любви, ни доброты, ни сочувствия, а самое главное, радости и желания понимать душу другого.

Очень здорово! Вы - молодцы! Прекрасная идея! И именно АРТ- кафе. В таком кафе может быть решена главная задача - научится общению без навязывания, без деления людей на верных и неверных. Это поможет выработать ТЕРПЕНИЕ к мнению отличному от сложившегося, стереотипного. Было бы здорово, чтобы ты была там Хозяйкой. И можно было бы каждую неделю посвящать чему-либо. Например, день Славянской культуры, ведических знаний, индийского кулинарного искусства. Можно было бы одевать этническую одежду, которую я очень люблю. У меня есть много сари и украинских вышиванок. Можно было бы сделать гардеробную, где каждый пришедший смог бы выбрать себе одеяние на время трапезы. А также множество простых музыкальных инструментов, на которых можно было бы подыгрывать при звучании музыки. И это будет иметь более высокий смысл, может стать для многих ритуалом. Допустим, каждую неделю с семьёй посетить такое кафе и получить огромный заряд положительных эмоций, радости на всю неделю. И эта радость приходит естественно без алкоголя и курения и держится как состояние очень долго.

А это наша страничка на болгарском сайте. Мне жаль, что они не поняли от Кого Послания http://terrafim.wordpress.com/2009/09/08/%...B1%D0%BE%D0%B2/

Медицинская сенсация Весь научный мир волнует событие в Австралии. Впервые в истории человеческий организм сам изменил, резус-фактор крови. До сих пор считалось, что это свойство является наследственным, и резус-фактор передается по наследству и не может быть изменен. Но случай с 15-летней девочки из Австралии, стал спектаклем. У девушки после трансплантации печени в организме начались изменения, как врачи сказали, можно назвать чудом. Клетки новой печени в костный мозг проникли и взяты под контроль "иммунной системы все девушки. Теперь она больше не имеет отрицательного и положительного резус-фактор. Эксперты со всего мира изучают это явление в деталях. Девушке хорошо и она не нуждается в лекарственных препаратах для предотвращения отторжения органов. Перевести Таня С. Источник http://www.vesti.ru/doc.html?id=158883

(переведено автоматическим переводчиком) Это история одного человека и он старше своей жены, который бежал жить вместе в мире и любви более чем половины столетия назад. Семьдесят лет китайцы, которые сделали 6000 футов в горах в течение 80 лет его жена умерла в пещере, которая была домом для этой пары более 50 лет. 50 лет назад, Лю Guojiang - 19-летний мальчик влюбился в 29-летнию овдовевшую мать Сюй Chaoqin .. Как и в истории "Ромео и Джульетты "Шекспира друзья и их родители осуждали их отношения, потому что разница в возрасте и тот факт, что у Сюй уже были дети. Чтобы избежать сплетен и неуважение к людям, они решили бежать, и жил в пещере в Jiangjiny. Сначала их жизнь была трудной, потому что не было ничего - ни электричества, ни еды. Приходилось есть траву и корни, которые нашли в горах, и Лю сделал керосиновую лампу. Сюй часто спрашивают: "Вы не жалеете? Лю всегда отвечал:" Пока мы трудолюбивые, жизнь будет улучшаться у нас ". В течение второго года своей жизни в горах, но и на протяжении многих лет, Лю начал и продолжает делать в ручную из камня шаги, чтобы его жене было легче спускаться вниз. Полвека спустя, в 2001 году группа любителей приключений пошли в лес и нашли сюрприз - старики на высоте 6000 футов. Лю Mingsheng, один из семи детей, сказал: "Мои родители любили так сильно, что он жил в уединении в течение 50 лет и никогда не нарушал день. Он сделал эти шаги для рук на протяжении многих лет для удобства моей матери, хотя она и не так часто, спускалась с горы ". До прошлой недели пара прожила вместе более 50 лет. Тогда Лю, которому было 72 лет, вернулся из своей повседневной работе на ферме, и потерял сознание. Сюй осталась рядом с ним и муж и молился, когда он умер на руках Он любил ее так сильно, что никто не может обнимать брак, с которым его руки были закутаны его жена умерла. "Ты обещал мне, что будет заботиться обо мне всегда будет со мной, пока мой последний день, и оставляешь меня сейчас - как жить без тебя? Сюй спокойно в течение нескольких дней повторяла эти слова, и легла в черный гроб ее мужа, а слезы текли по ее лицу В 2006 году свою историю стал одним из 10 самых известных любовных историй в Китае. Местные власти решили сохранить лестницу любви и где они жили, как в музей, так что это история любви, чтобы остаться в живых навсегда. Представлено Эмми Манолова

ЛЕВ ТОЛСТОЙ ВОЗЗВАНИЕ (25 мая 1889) Журнал "Толстовский Листок/Запрещенный Толстой", выпуск пятый, Издательство "Пресс-Соло", Москва, 1994. OCR: Габриел Мумжиев (gabrielmv@yahoo.com) Нельзя медлить и откладывать. Нечего бояться, нечего обдумывать, как и что сказать. Жизнь не дожидается. Жизнь моя уже на исходе и всякую минуту может оборваться. А если могу я чем послужить людям, если могу чем загладить все мои грехи, всю мою праздную, похотливую жизнь, то только тем, чтобы сказать людям братьям то, что мне дано понять яснее других людей, то, что вот уже 10 лет мучает меня и раздирает мне сердце. Не мне одному, но всем людям ясно и понятно, что жизнь людская идет не так, как она должна идти, что люди мучают себя и других. Всякий человек знает, что для его блага, для блага всех людей нужно любить ближнего не меньше себя, и если не можешь делать ему того, что себе хочешь, не делать ему, чего себе не хочешь; и учение веры всех народов, и разум, и совесть говорят то же всякому человеку. Смерть плотская, которая стоит перед каждым из нас, напоминает нам, что не дано нам вкушать плода ни от какого из дел наших, что смерть всякую минуту может оборвать нашу жизнь, и потому одно, что мы можем делать, и что может дать нам радость и спокойствие, это то, чтобы всякую минуту, всегда делать то, что велит нам наш разум и наша совесть, если мы не верим откровению, и откровение Христа, если мы верим ему, то есть, если уж мы не можем делать ближнему того, что нам хочется, не делать ему, по крайней мере, того, чего мы себе не хотим. -- И как давно, и как всем одинаково известно это, и несмотря на то не делают люди другим, чего себе желают, а убивают, грабят, обворовывают, мучат друг друга люди и вместо того, чтобы жить в любви, радости и спокойствии, живут в мучениях, горести, страхе и злобе. И везде одно и то же: люди страдают, мучаются, стараясь не видеть той безумной жизни, стараются забыться, заглушить свои страдания и не могут, и с каждым годом все больше и больше людей сходит с ума и убивает себя, не будучи в силах переносить жизнь, противную всему существу человеческому. Но, может быть, такова и должна быть жизнь людей. Так, как живут теперь люди с своими императорами, королями и правительствами, с своими палатами, парламентами, с своими миллионами солдат, ружей и пушек, всякую минуту готовых наброситься друг на друга. Может быть, так и должны жить люди с своими фабриками и заводами ненужных или вредных вещей, на которых, работая 10, 12, 15 часов в сутки, гибнут миллионы людей, мужчин, женщин и детей, превращенных в машинн. Может быть, так и должно быть, чтобы все больше и больше пустели деревни и наполнялись людьми города с их трактирами, борделями, ночлежными домами, больницами и воспитательными домами. Может быть, так и должно быть, чтобы все меньше и меньше становилось честных браков, а все больше и больше проституток и женщин, в утробе убивающих плод. Может быть, так и должно бытъ, чтобы сотни и сотни тысяч людей сидели по тюрьмам, в общих или одиночных камерах, губя свои души. Может быть, так и надо, чтобы та вера Христа, которая учит смирению, терпению, перенесению обид, деланию ближнему того, чего себе хочешь, любви к нему, любви к врагам, совокуплению всех воедино, может бытъ, так и нужно, чтоб вера Христа, учащая зтому, передавалась бы людям учителями разных сотен враждующих между собою сект в виде учения нелепых и безнравственных басен о сотворении мира и человека, о наказании и искуплении его Христом, об установлении таких или таких таинств и обрядов. Может быть, что все это так нужно и свойственно людям, как свойственно муравьям жить в муравейниках, пчелам в ульях, и тем и другим воевать и работать для исполнения закона своей жизни. Может быть, это самое нужно людям, таков их закон. И может, требование разума и совести о другой, любовной и блаженной жизни, -- может быть, это требование мечта и обман, и не надо и нельзя думать о том, что люди могут жить иначе. Так и говорят некоторые. Но сердце человеческое не верит этому; и как всегда, оно громко вопияло против ложной жизни, призывало людей к той жизни, которую требуют откровение, разум и совесть, так еще сильнее, сильнее, чем когда-нибудь, оно вопиет в наше время. Прошли века, тысячелетия -- вечность времени, и нас не было. И вдруг мы живем, радуемся, думаем, любим. -- Мы живем, и срок этой жизни нашей по Давиду, 70 крошечных лет, пройдут они, и мы исчезнем, и этот 70-летний предел закроет опять вечность времени, и нас не будет такими, какими мы теперь, уж никогда. И вот, нам дано прожить эти в лучшем случае 70 лет, а то, может бытъ, только часы даже, прожить или в тоске и злобе или в радости и любви, прожить их с сознанием того, что все то, что мы делаем, не то и не так, или с сознанием того, что мы сделали, хотя и несовершенно и слабо, но то, именно то, что должно и можно было сделать в этой жизни. "Одумайтесь, Одумайтесь, Одумайтесь!" -- кричал еще Иоанн Креститель; "одумайтесь", провозглашал Христос; "одумайтесь", провозглашает голос Бога, голос совести и разума. Прежде всего остановимся каждый в своей работе или своей забаве, остановимся и подумаем о том, что мы делаем. Делаем ли то, что должно, или так, даром, ни за что прожигаем ту жизнь, которая среди двух вечностей смерти дана нам. Знаю я, что со всех сторон на тебя налягают люди и не дают тебе минута покоя, и что тебе, как лошади на колесе, кажется, что тебе никак нельзя остановиться, хотя и колесо, движущееся под тобой, разогнано самим тобою; знаю я, что сотни голосов закричат на тебя, как только ты попытаешься остановиться, чтобы одуматься. -- "Некогда думать и рассуждать, надо делать", -- закричит один голос. -- "Не следует рассуждать о себе и своих желаниях, когда дело, крторому ты служишь, есть дело общее, дело семьи, дело торговли, искусства, науки, государства, Ты должен служить общему", закричит другой голос. -- "Все это уже пробовано обдумывать, и никто ничего не обдумал, живи, вот и все", -- закричит третий голос.-- "Думай или не думай, все будет одно: поживешь недолго и умрешь; и потому живи в свое удовольствие". -- "Не думай! Если станешь думать, увидишь, что эта жизнь хуже, чем не жизнь, и убьешь себя. Живи как попало, но не думай", закричит четвертый голос. Как в сказке рассказывают, что когда уже в виду искателя клада было то, что он искал, тысяча страшных и соблазнительных голосов закричали вокруг него, чтобы помешать ему взять то, что давало ему счастье. Так и голоса слуг мира сбивают искателя истины, когда он уже в виду ее. Не слушай этих голосов. И в ответ на все, что они могут сказать тебе, скажи себе одно: Позади своей жизни я вижу бесконечность времени, в котором меня не было. Впереди меня такая же бесконечная тьма, в которую вот-вот придет смерть и погрузит меня. Теперь я в жизни и могу -- знаю, что могу -- могу закрытъ глаза и, не видя ничего, попасть в самую злую и мучительную жизнь, и могу не только открыть глаза, смотреть, но могу видеть и оглядывать все вокруг себя и избрать самую лучшую и радостную жизнь. И потому, что бы мне ни говорили голоса, и как бы ни тянули меня соблазны, как бы ни тянула меня уже начатая мною, и как бы ни поощряла меня текущая вокруг меня жизнь, я остановлюсь, оглянусь вокруг себя и одумаюсь. И стоит человеку сказать себе это, как он увидит, что не он один одумывается а что и прежде его, и при нем много и много людей так же, как он, одумывались и избирали тот лучший путь жизни, который один дает благо и ведет к нему.

Закон насилия и закон любви Толстой Л.Н. Пишу я то, что пишу, только потому, что, зная то одно, что может освободить людей христианского мира от тех страшных телесных страданий и, главное, от того духовного развращения, в которых они всё дальше и дальше погрязают, я, стоя на краю гроба, не могу молчать. В наше время не может не быть ясно для всех мыслящих людей то, что жизнь людей, -- не одних русских людей, но всех народов христианского мира, с своей, всё увеличивающейся нуждой бедных и роскошью богатых, с своей борьбой всех против всех, революционеров против правительств, правительств против революционеров, порабощенных народностей против поработителей, борьбы государств между собою, запада с востоком, с своими всё растущими и поглощающими силы народа вооружениями, своей утонченностью и развращенностью, -- что жизнь такая не может продолжаться, что жизнь христианских народов, если она не изменится, неизбежно будет становиться все бедственнее и бедственнее. Это ясно многим, но, к сожалению, люди часто не видят причины этого бедственного положения и еще менее видят средство избавления. Причиною этого положения признаются многие, самые разнообразные условия и предлагаются самые разнообразные средства избавления. А между тем причина одна, одно и средство избавления. Причина бедственного положения христианских народов -- отсутствие среди христианских народов общего им всем высшего понимания смысла жизни, веры и вытекающего из него руководства поведения. Средство избавления от этого бедственного положения, и средство не фантастическое, не искусственное, а самое естественное, состоит в усвоении людьми христианского мира открытого им 19 веков тому назад высшего, соответствующего теперешнему возрасту человечества понимания жизни и вытекающего из него руководства поведения, то есть христианского учения в его истинном смысле. I Одно из самых грубых суеверий есть суеверие научных людей о том, что человек может жить без веры. Истинная религия есть такое установленное человеком отношение к окружающей его бесконечной жизни, которое связывает его жизнь с этой бесконечностью и руководит его поступками. Если ты сознаешь, что у тебя нет веры, знай, что ты в самом опасном положении, в котором только может находиться человек в этом мире. Люди могут жить и живут свойственной людям разумной и согласной жизнью только тогда, когда соединяются пониманием смысла жизни, то есть верой в одно и то же, одинаково удовлетворяющее большинство их понимание смысла жизни и вытекающее из этого понимания руководство в поступках. Когда же случается то, что и не может не случаться, так как объяснение смысла жизни и вытекающее из него руководство поведения никогда не бывает последним, а постоянно всё более и более уясняется, -- когда случается то, что понимание смысла жизни, ставшее более точным и определенным, требует вытекающего из этого уяснения иного, чем прежнее, руководства поведения, жизнь же народа или народов продолжает идти по-прежнему, то жизнь таких народов бывает и разъединенной и бедственной. И разъединенность эта и бедственность не переставая увеличиваются по мере того, как люди, не усваивая свойственного времени религиозного понимания и вытекающего из него руководства поведения, продолжают жить по руководству, вытекающему из прежнего, отжитого уже понимания жизни, и, кроме того, чтобы усвоить свойственное времени религиозное понимание, стараются искусственно придумать такое понимание жизни, которое оправдывало бы их устройство жизни, не соответствующее уже духовным требованиям большинства людей. Повторялось это много раз в истории, но никогда, я думаю, этот разлад между образом жизни людей, отставших от религиозного уяснения смысла жизни и вытекающего из него руководства поведения, не был так велик, каков он теперь среди христианских народов, не принявших открытого им христианского учения в истинном его значении и вытекающего из этого учения руководства поведения, а живущих и продолжающих жить прежней языческой жизнью. Разлад этот в жизни христианских народов в особенности велик, я думаю, потому, что объяснение понимания жизни, внесенное христианством в сознание народов, слишком далеко опередило склад жизни народов, принявших его, а потому и вытекающее из него руководство поведения было слишком противоположно не только личным привычкам людей, но и всему складу жизни языческих народов, принявших христианское учение. От этого-то и произошла та поразительная разъединенность, безнравственность, бедственность, неразумие жизни христианских народов. Произошло это оттого, что люди христианского мира, приняв, под видом христианства, церковное учение, отличавшееся в своих основах от язычества только своей неискренностью и искусственностью, очень скоро перестали верить в это учение, не заменив его никаким другим. Так что люди христианского мира, всё больше и больше освобождаясь от веры в извращенное христианское учение, дошли, наконец, до того положения, в котором они находятся в настоящее время, что большинство их не имеет никакого объяснения смысла своей жизни, то есть никакой религии, веры и никакого общего руководства поведения. Большинство людей, рабочий народ, хотя по внешности и держится старой, церковной веры, уже не верит в нее, не руководствуется ею в жизни, а держится ее только по привычке, преданию и ради приличия. Меньшинство же, так называемые образованные классы, большей частью или уже сознательно не верят ни во что и только ради политических целей некоторые из них притворяются, что верят еще в церковное христианство, или же -- самое малое меньшинство -- искренно верят в учение, несовместимое с жизнью и отставшее от нее, и разными сложными софизмами стараются оправдать свою веру. В этом главная и единственная причина переживаемого в наше время христианскими народами бедственного положения. Бедственное положение это усиливается еще тем, что, так как это состояние неверия продолжается уже много времени, сделалось то, что среди людей христианского мира те из них, которым его положение безверия выгодно, все властвующее классы, либо самым бессовестным образом притворяются, что верят в то, чему не верят и не могут верить, либо, в особенности наиболее развращенные из них ученые, прямо проповедуют, что для людей нашего времени совсем и не нужно ни какого бы то ни было объяснения смысла жизни -- веры, ни какого бы то ни было вытекающего из веры руководства поступков, а что единственный основной закон жизни человеческой есть закон развития и борьбы за существование и что поэтому жизнь людей может и должна быть руководима только похотями и страстями людскими. В этом-то бессознательном неверии народа и сознательном отрицании веры так называемых образованных людей христианского мира и заключается причина бедствий людей этого II Человек обладает непреодолимым стремлением верить, что его не видят, когда он ничего не видит,-- как дети, которые закрывают глаза, чтобы их не увидали. Лихтенберг. Люди нашего времени верят, что вся бессмысленность и жестокость нашей жизни с безумным богатством нескольких, с завистливой озлобленной нищетой большинства, с насилием, вооружениями и войнами, не видны никому и что ничто не мешает нам продолжать жить такою жизнью. Заблуждение не перестает быть заблуждением от того, что большинство разделяет его. Люди христианского мира, приняв под видом христианского учения составленное церковью извращение его, заменившее язычество и сначала отчасти удовлетворявшее людей своими новыми формами, перестали со временем верить и в это извращенное церковью христианство и дошли наконец до того, что остались без всякого религиозного понимания жизни и вытекающего из него руководства поведения. А так как без такого общего всем или по крайней мере общего большинству людей понимания смысла и вытекающего из него общего руководства поступков жизнь людей не может не быть и неразумной, и бедственной, то чем дальше продолжалась такая жизнь людей христианского мира, тем она становилась всё более и более и неразумной и бедственной, И жизнь эта в наше время дошла до той степени неразумия и бедственности, при которой она не может уже продолжаться в прежних формах. Большинство рабочего народа, лишенного земли и потому возможности пользоваться произведениями своего труда, ненавидит землевладельцев и капиталистов, держащих его в рабстве. Землевладельцы и капиталисты, зная отношение к себе рабочих, боятся и ненавидят их и с помощью организованного правительством насилия удерживают их в рабстве. И равномерно, не переставая ухудшается положение рабочих, увеличивается их зависимость от богатых, и так же равномерно, не переставая увеличивается богатство богатых, их власть над рабочим народом и их страх и ненависть. Так же равномерно увеличиваются и не могущие иметь конца вооружения народов против народов, затрачивающие всё большие и большие труды рабов-рабочих на сухопутные, водяные, подводные, воздушные сооружения, имеющие целью только приготовления к международным массовым убийствам. И убийства эти совершались, совершаются и не могут не совершаться, так как все христианские народы (не как люди, а как народы), соединенные в государства, ненавидят друг друга и другие, нехристианские государства и всякую минуту готовы наброситься друг на друга. Кроме того, нет ни одного большого христианского государства, которое, по каким-то никому ненужным патриотическим преданиям, не держало бы, против их воли, в своей власти один или несколько небольших народов, принуждаемых к участию в жизни ненавидимого ими большого народа: Австрия, Пруссия, Англия, Россия, Франция с своими покоренными народами: Польшей, Ирландией, Индией, Финляндией, Кавказом, Алжиром и др. Так что, кроме всё растущей ненависти бедных против богатых, такой же ненависти больших народов друг против друга, еще всё разрастается и разрастается ненависть угнетенных народов против угнетающих. И что хуже всего -- это то, что все ненависти эти, самые противные природе человека, как больших народов друг к другу, так и покоренных народов к покорителям и наоборот, не только не осуждаются, как всякое недоброе чувство людей к людям, а, напротив, восхваляются, возводятся в заслугу, в добродетель. Ненависть задавленных рабочих к богатым и властвующим восхваляется как любовь к свободе, к братству, равенству. Ненависть немцев к французам, англичан к янки и русских к японцам и т. п. и обратно считается добродетелью патриотизма. Так же и еще больше ценится патриотическая ненависть поляков к русским и пруссакам, и пруссаков и русских к полякам, финляндцам и обратно. И это не всё. Все эти бедствия не показывали бы еще то, что жизнь христианских народов не может продолжаться в том же направлении. Бедствия эти могли бы быть случайным, временным явлением, если бы среди этих народов было какое-нибудь общее им всем религиозное руководящее начало. Но этого-то и нет; нет ничего подобного общему руководящему религиозному началу среди народов христианского мира. Есть ложь религиозная, церковная, и не одна, а несколько различных, враждебных между собою: католическая, православная, лютеранская и др., есть ложь научная -- и тоже много разных, враждебных друг другу. Есть лжи политические, международные, партийные, есть лжи искусства, лжи преданий и привычек; есть много самых разнообразных лжей, но руководства, нравственного руководства, вытекающего из религиозного мировоззрения, нет никакого. И люди христианского мира живут, как животные, руководствуясь в своей жизни одними личными интересами и борьбой друг с другом, тем только отличаясь от животных, что животные остаются с незапамятных времен с тем же желудком, когтями и клыками; люди же переходят и всё с большей и большей быстротой от грунтовых дорог к железным, от лошадей к пару, от устной проповеди и письма к книгопечатанию, к телеграфам, телефонам, от лодок с парусами к океанским пароходам, от холодного оружия к пороху, пушкам, маузерам, бомбам и аэропланам. И жизнь с телеграфами, телефонами, электричеством, бомбами и аэропланами, и с ненавистью всех против всех, руководимая не каким-либо соединяющим людей духовным началом, а, напротив, разъединяющими всех животными инстинктами, пользующимися для своего удовлетворения умственными силами, становится всё безумнее и безумнее, всё бедственнее и бедственнее. III Те, которые думают, что нельзя руководить людьми иначе, как насилием, пренебрегая их разумом, делают с людьми то же, что делают с лошадьми, ослепляя их, чтобы они смирнее ходили по кругу. Для чего же разум людей, если на них можно воздействовать только насилием. Право сильного не есть право, но простой факт, который может быть правом, только покуда не встречает протеста и сопротивления. Это как бы холод, тьма, тяжесть, которые должны быть переносимы до тех пор, покуда не найдешь отопления, освещения, рычага. Вся человеческая промышленность есть освобождение из-под власти грубой природы; прогресс же справедливости есть не что иное, как ряд ограничений, которым подвергалась тирания сильного. Как медицина состоит в победе над болезнью, так благо состоит в победе над слепым зверством и необузданными вожделениями человека-зверя. Таким образом, я вижу всегда один и тот же закон, возрастающее освобождение личности, восхождение всего существа в жизни к благу, к справедливости, к мудрости. Алчная жадность есть точка отправления; разумное великодушие есть точка достижения. Амиель. Из того, что возможно насилием подчинить людей справедливости, вовсе не следует, чтобы было справедливо подчинить людей насилию. Паскаль. Насилие производит только подобие справедливости, но удаляет людей от возможности жить справедливо без насилия. Большинство людей христианского мира чувствует всё увеличивающуюся и увеличивающуюся бедственность своего положения и употребляет для избавления себя то средство, которое по своему миросозерцанию оно одно считает действительным. Средство это -- насилие одних людей над другими. Одни люди, считающие для себя выгодным существующий порядок, насилием государственной деятельности стараются удержать этот порядок, другие тем же насилием революционной деятельности стараются разрушить существующее устройство и установить на место его другое, лучшее. Революций и подавлений их в христианском мире было много. Внешние формы изменялись, но сущность государственного устройства: власть немногих над многими, развращенность, ложь и страх перед угнетаемыми властвующих классов, задавленность, порабощение, одурение и озлобленность народных масс если и изменялись по форме, то по существу не только не уменьшались, но заметно увеличивались и увеличиваются. То, что совершается теперь в России, особенно ясно выставляет всю не только бесцельность, но очевидную зловредность употребления насилия как средства соединения людей. В каждой газете последнего времени всё реже и реже известия о том, где и как ограблена касса, где убиты жандарм, офицер, городовые, где обнаружено покушение, и в каждой газете всё чаще и чаще известия о казнях и смертных приговорах. Застреливают и вешают не переставая уже год и два, и задавлены и застрелены тысячи. Побито и разорвано революционными бомбами тоже тысячи; но так как в последнее время убиваемых властвующими всё больше и больше, убиваемых же революционерами всё меньше и меньше, то правящие классы торжествуют, и им кажется, что они победили и что они теперь будут продолжать свою обычную жизнь, насилием поддерживая обман и обманом поддерживая насилие. Сущность заблуждения всех возможных политических учений, как самых консервативных, так и самых передовых, приведшего людей к их бедственному положению, в том, что люди этого мира считали и считают возможным посредством насилия соединить людей так, чтобы они все, не противясь, подчинялись одному и тому же устройству жизни и вытекающему из него руководству в поведении. Понятно, что люди могут, подчиняясь страсти, заставлять посредством насилия несогласных с ними людей исполнять свою волю. Можно силою вытолкать человека или втащить его туда, куда он не хочет идти. (Как животные, так и люди всегда и поступают так под влиянием страсти.) И это понятно, но совершенно непонятно рассуждение о том, что насилие может быть средством побуждения людей к совершению желательных нам поступков. Всякое насилие состоит в том, что одни люди под угрозой страданий или смерти заставляют других людей делать то, чего не хотят насилуемые. И потому насилуемые делают то, чего они не хотят, только до тех пор, пока они слабее насилующих и не могут избавиться от того, что им угрожает за неисполнение требуемого. Как только они сильнее, то они естественно не только перестают делать то, чего не хотят, но, раздраженные борьбой с насиловавшими и всем перенесенным от них, сначала освобождаются от насилующих, а потом заставляют в свою очередь несогласных с ними делать то, что они считают для себя хорошим и нужным. И потому казалось бы ясно, что борьба насилующих с насилуемыми никак не может соединить людей, а, напротив, чем дальше продолжается, тем больше разъединяет их. Казалось бы, это так ясно, что не стоило бы говорить про это, если бы с давнего времени обман о том, что насилие одних людей над другими может быть полезно людям и соединять их, не был бы так распространен и принят молчаливым согласием, как самая несомненная истина, не только теми, кому выгодно насилие, но и большинством тех самых людей, которые более всего страдали и страдают от насилия. Обман этот существует давно, и до христианства и после него, и оставался и остается еще во всей силе и теперь во всем христианском мире. Разница между тем, что было в старину, до появления христианства, и тем, что есть теперь в христианском мире, только в том, что неосновательность предположения о том, что насилие одних людей над другими может быть полезно людям и соединять их, в старину была совершенно скрыта от людей, теперь же, выраженная особенно ясно в учении Христа истина о том, что насилие одних людей над другими не может соединять, а может только разъединять людей, всё более и более уясняется. А как только люди понимают, что насилие одних людей над другими, кроме того, что мучительно для них, еще и не разумно, как тотчас же люди, прежде спокойно переносившие насилие, возмущаются и озлобляются против него. Это самое происходит теперь во всех народах среди насилуемых. Но мало того, что истину, эту всё более и более сознают насилуемые, ее сознают в наше время и насилующие. У самих насилующих в наше время уже нет уверенности в том, что, насилуя людей, они поступают хорошо и справедливо. Заблуждение его разрушается как для правителей, так и для борющихся с ними. Увлеченные своим положением, как те, так и другие -- хотя и стараются всякого рода убеждениями, большей частью лживыми, убедить себя, что насилие полезно и необходимо, -- в глубине души уже знают, что, делая свои жестокие дела, они достигают только подобия того, чего желают, и то только временно, в сущности же отдаляющего, а не приближающего их к цели. Вот это-то сознание, всё яснее и яснее усваиваемое людьми христианского мира, и приводит их неизбежно к тому выходу, который один может вывести их из их бедственного настоящего положения. Выход этот в одном; в принятии человечеством скрытого от людей учения Христа в его истинном значении, неизвестного еще большинству людей и вытекающего из него руководства поведения, исключающего насилие. http://az.lib.ru/t/tolstoj_lew_nikolaewich/text_1230.shtml

Мария - это для тебя

ЛЕВ ТОЛСТОЙ БОГУ ИЛИ МАММОНЕ? (Издание: Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 39, стр. 106-112. Государственное Издательство Художественной Литературы, Москва - 1956; OCR: Габриел Мумжиев (gabrielmv@yahoo.com) "Никакой слуга не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить богу и маммоне" (Лк. XVI, 13). "Кто не со мною, тот против меня; и кто не собирает со мною, тот расточает" (Мф. XII, 30). Огромные пространства лучших земель, на которых могли бы кормиться миллионы бедствующих теперь семей, заняты табаком, виноградом, ячменем, хмелем и, главное, рожью и картофелем, употребляемыми на приготовление пьяных напитков: вина, пива и, главное, водки. Миллионы рабочих, которые могли бы делать полезные для людей вещи, заняты приготовлением этих предметов. В Англии высчитано, что одна десятая всех рабочих занята приготовлением водки и пива. Какие же последствия от приготовления и употребления табака, вина, водки, пива? Есть старинный рассказ про инока, который будто бы поспорил с дьяволом, что он не впустит его в свою келью; если же впустит, то исполнит то дело, которое предпишет ему дьявол. Рассказывается, что будто бы дьявол принял вид раненого ворона с повисшим кровавым крылом и жалобно прыгал у двери кельи инока. Инок пожалел ворона и взял его в свою келью. И тогда дьявол, войдя в келью, предложил иноку на выбор три преступления: убийство, прелюбодеяние или опьянение. Монах выбрал опьянение, думая, что, напившись, он сделает вред что в тех командах солдат, которые в походах получали водку, всегда бывает больше слабых и отсталых, чем в тех, в которых не выдавалась водка. Точно так же доказано и то, что вино не греет и что тепло после выпитого вина держится недолго и что человек после короткого согревания еще больше остывает, так что продолжительный холод переносится пьющим всегда гораздо труднее, чем непьющим. Замерзающие каждый год люди замерзают большею частью только оттого, что согреваются вином. То же, что веселье, которое происходит от вина, не есть настоящее и не радостное веселье, не нужно и доказывать. Всякий знает, каково это пьяное веселье. Стоит только посмотреть в городах на то, что делается в праздники в трактирах и в деревнях, -- на то, что делается там на праздниках, крестинах и свадьбах. Пьяное веселье это всегда кончается ругательствами, драками, повреждениями членов, всякого рода преступлениями и унижением человеческого достоинства. Вино не придает ни здоровья, ни сил, ни тепла, ни веселья, а приносит людям только большой вред. И потому, казалось бы, следовало всякому разумному и доброму человеку не только самому не употреблять пьяные напитки и не угощать ими, но и всеми силами стараться уничтожить обычай употребления этого бесполезного и вредного яда. Но, к несчастью, происходит совсем не то. Люди так дорожат старинными привычками и обычаями, с таким трудом отвыкают от них, что есть в наше время очень много хороших добрых и разумных людей, которые не только не оставляют употребления и угощения других пьяными напитками, но еще и защищают, как умеют, это употребление. "Не укоризненно вино, -- говорят они, -- а укоризненно пьянство". Царь Давид сказал: "Вино веселит сердце человека". "Если бы не пить, то не было бы правительству самого главного дохода. Нельзя же встретить праздник, справить крестины, свадьбу без вина. Нельзя не выпить при покупке, продаже, при встрече дорогого гостя". "При нашей работе и нужде нельзя не выпить", говорит бедный рабочий человек. "Если мы пьем только при случае и с умом, то мы этим никому вреда не делаем", говорят достаточные люди. "Руси веселие есть пити", сказал еще князь Владимир. "Мы своим выпиванием никому вреда не делаем, кроме себя. А если делаем вред себе, то это дело наше; мы никого не хотим учить и никем не хотим быть поучаемы; не нами это началось, не нами и кончится", говорят легкомысленные люди. Так говорят пьющие разного состояния и возраста люди, стараясь оправдать себя. Но оправдания эти, годившиеся еще несколько десятков лет тому назад, теперь уже не годятся. Хорошо было говорить это тогда, когда все думали, что употребление пьяных напитков есть безвредное удовольствие, что пьяные напитки придают здоровья и силы человеку; когда не знали еще, что вино содержит в себе яд, всегда вредный для здоровья людей; когда люди и не знали еще про те страшные последствия пьянства, которые теперь у всех перед глазами. Можно было говорить это тогда, когда еще не было тех сотен и тысяч людей, преждевременно умирающих в жестоких страданиях только оттого, что они приучились пить пьяные напитки и не могут уже удержаться от употребления их. Хорошо было говорить, что вино есть безвредное удовольствие, когда мы еще не видали тех сотен и тысяч голодных, замученных жен и детей, страдающих только оттого, что мужья и отцы их приучились к вину. Хорошо было говорить это, пока мы не видали еще тех сотен и тысяч преступников, наполняющих тюрьмы, ссылки и каторги, и распутно погибших женщин, впавших в это положение только благодаря вину. Хорошо было говорить это, пока мы не знали, что сотни тысяч людей, которые могли бы прожить свою жизнь на радость себе и людям, погубили свои силы и свой ум и свою душу только потому, что существуют пьяные напитки и они соблазнились ими. И потому нельзя уже в наше время говорить, что питье или непитье вина есть дело частное, что мы не считаем для себя вредным умеренное употребление вина и не хотим никого учить и сами не хотим быть никем поучаемы, что не нами началось, не нами и кончится. Этого уже нельзя говорить теперь: употребление вина или воздержание от него в наше время не частное дело, а дело общее. Теперь все люди -- всё равно, хотят ли они, или не хотят этого, -- разделены на два лагеря: одни борются против употребления бесполезного яда, пьяных напитков и словом и делом, не употребляя вина и не угощая им; другие поддерживают и словом и, сильнее всего, примером употребление этого яда; и борьба эта идет теперь во всех государствах и вот уже лет двадцать с особенной силой в России. "И когда не знали, то не было на вас и греха", говорил Христос. Теперь же мы знаем, что делаем к кому служим, употребляя вино и угощая им, и потому, если мы, зная грех употребления вина, продолжаем пить или угощать им, то у нас уже нет никакого оправдания. И пусть не говорят, что нельзя не нить и не угощать при известных случаях -- на праздниках, свадьбах и тому подобных случаях, -- что так делают все, что так делали наши отцы и деды, и потому нельзя нам одним выделяться из всех. Это -- неправда: наши деды и отцы оставляли те злые и вредные обычаи, зло которых стало для них явно; так и мы обязаны оставлять то зло, которое стало явным в наше время. А то, что вино стало ужасным злом в наше время, в этом не может уже быть сомнения. Как же, зная, что употребление пьяных напитков есть зло, губящее сотни тысяч людей, я буду угощать этим злом друзей, собравшихся ко мне на праздник, крестины или свадьбу? Не всегда всё было так, как теперь, а всё изменялось от худшего к лучшему, и изменялось не само собой, а людьми, исполнявшими то, чего от них требовали их разум и совесть. И теперь наш разум и наша совесть самым настоятельным образом требуют от нас того, чтобы мы перестали пить вино и угощать им. Обыкновенно считают достойными осуждения, презренными людьми тех пьяниц, которые по кабакам и трактирам напиваются до потери рассудка и так уже пристрастились к вину, что не могут удержаться и пропивают всё, что имеют. Те же люди, которые покупают на дом вино, пьют ежедневно и умеренно и угощают вином своих гостей в тех случаях, когда это принято, такие люди считаются людьми хорошими и почтенными и не делающими ничего дурного. А между тем эти-то люди более пьяниц достойны осуждения. Пьяницы стали пьяницами только оттого, что не пьяницы, не делая себе вреда, научили их пить вино, соблазнили их своим примером. Пьяницы никогда не стали бы пьяницами, если бы не видали почтенных, уважаемых всеми людей, пьющих вино и угощающих им. Молодой человек, никогда не пивший вина, узнаёт вкус и действие вина на празднике, на свадьбе у этих почтенных людей, не пьяниц, а пьющих и угощающих при известных случаях. И потому тот, кто пьет вино, как бы он умеренно ни пил его, в каких бы особенных, всеми принятых случаях ни угощал бы им, делает великий грех. Он соблазняет тех, кого не ведено соблазнять, про которых сказано: "горе тому, кто соблазнит единого из малых сих". Говорят: не нами началось, не нами и кончится. Нет, нами и кончится, если только мы поймем, что для каждого из нас питье или непитье вина не есть дело безразличное, что каждой бутылкой купленной, каждой рюмкой выпитого вина мы служим тому страшному дьявольскому делу, от которого гибнут лучшие силы человеческие; а, напротив, воздержанием от вина для самих себя и прекращением безумного обычая употребления вина на праздниках, свадьбах, крестинах мы делаем дело огромной важности -- дело нашей души, дело божье. Только бы мы поняли это, то нами и кончится пьянство. И потому кто бы ты ни был, читатель: юноша ли, еще только готовящийся к жизни, или взрослый человек, уже учреждающий жизнь, хозяин-мужчина или женщина-хозяйка, или стареющий человек, когда уже близко время отчета о совершенных тобою делах, богатый ли ты, или бедный, знатный пли неизвестный, -- кто бы ты ни был, тебе уже нельзя оставаться посредине между двумя лагерями, ты неизбежно должен избрать одно из двух: противодействовать пьянству или содействовать ему, -- служить богу или маммоне. Если ты молодой человек, еще никогда не пивший, еще не отравленный ядом вина, -- дорожи своей неиспорченностью и свободой от соблазна. Если ты вкусишь соблазна, тебе уже труднее будет побороть его. И не верь, чтобы вино увеличило твое веселье. В твои годы свойственно веселье истинное, хорошее веселье, и вино только из истинного, невинного веселья сделает твое веселье пьяным, безумным и порочным. Главное же, берегись вина, потому что в твои годы тебе труднее всего воздержаться от других соблазнов; вино же ослабляет в тебе самую нужную в твоем возрасте силу разума, противодействующую соблазнам. Выпивши, ты сделаешь то, чего и не подумал бы сделать трезвый. Зачем же тебе подвергать себя такой страшной опасности? Если же ты взрослый человек, уже сделавший себе привычку из употребления пьяных напитков или начинающий привыкать к ним, -- поскорее, пока еще есть время, отвыкай от этой ужасной привычки, а то не успеешь оглянуться, как она уже овладеет тобой, и ты можешь сделаться таким же, как те безвозвратно погибшие пьяницы, которые погибли от вина. Все они начинали так же, как и ты. Если же бы ты и сумел удержаться во всю жизнь свою на умеренном употреблении пьяных напитков и сам не сделался бы пьяницей, то, продолжая пить вино и угощать им, ты сделаешь, может быть, пьяницей своего младшего брата, свою жену, детей, которые не будут иметь, как ты, силы остановиться на умеренном употреблении вина. Главное же -- пойми то, что на тебе, как на человеке, находящемся в самом сильном возрасте жизни, на хозяине или хозяйке дома, руководителе жизни, лежит обязанность руководить жизнью твоих семейных. И потому, если ты знаешь, что вино не приносит никакой пользы, производит великое зло людям, то не только ты не обязан рабски повторять то, что делали отцы и деды, -- употреблять вино, покупать его и угощать им, -- а напротив, обязан отменить этот обычаи и заменить его другим. И не бойся, чтобы отмена обычая пить вино на праздниках, крестинах, свадьбах очень оскорбила и возмутила людей. Во многих местах уже начинают делать это, заменяя угощение вином угощениями вкусной едой и непьяными напитками; и люди только в первое время, и то самые глупые, удивляются, но скоро привыкают и одобряют. Если же ты старый человек, в том возрасте, когда тебе не нынче-завтра придется давать отчет богу о том, как ты служил ему, и ты, вместо того чтобы отвращать молодых, неопытных людей от вина, страшное зло которого ты не мог не видеть в продолжение твоей жизни, соблазняешь ближних своим примером, напиваясь вином или угощая им, -- ты совершаешь великий грех. Горе миру от соблазнов! Соблазны должны войти в мир, но горе тому, через кого они входят. Только бы мы поняли то, что в деле потребления вина нет теперь средины, и хотим мы или не хотим этого, мы должны выбрать одно из двух: служить богу или маммоне. "Кто не со мною, тот против меня; и кто не собирает со мною, тот расточает" (Мф. XII, 30).

В поисках за ответами на вопрос жизни я испытал совершенно то же чувство, которое испытывает заблудившийся в лесу человек. Вышел на поляну, влез на дерево и увидал ясно беспредельные пространства, но увидал, что дома там нет и не может быть; пошёл в чащу, во мрак, и увидал мрак, и тоже нет и нет дома. Так я блуждал в этом лесу знаний человеческих между просветами знаний математических и опытных, открывавших мне ясные горизонты, но такие, по направлению которых не могло быть дома, и между мраком умозрительных знаний, в которых я погружался тем в больший мрак, чем дальше я подвигался, и убедился, наконец, в том, что выхода нет и не может быть. Отдаваясь светлой стороне знаний, я понимал, что я только отвожу себе глаза от вопроса. Как ни заманчивы, ясны были горизонты, открывавшиеся мне, как ни заманчиво было погружаться в бесконечность этих знаний, я понимал уже, что они, эти знания, тем более ясны, чем менее они мне нужны, чем менее отвечают на вопрос. Ну, я знаю, -- говорил я себе, -- всё то, что так упорно желает знать наука, а ответа на вопрос о смысле моей жизни на этом пути нет. В умозрительной же области я понимал, что, несмотря на то, или именно потому, что цель знания была прямо направлена на ответ моему вопросу, ответа нет иного, как тот который я сам дал себе: Какой смысл моей жизни? -- Никакого. -- Или: Что выйдет из моей жизни? -- Ничего. -- Или: Зачем существует всё то, что существует, и зачем я существую? -- Затем, что существует. Спрашивая у одной стороны человеческих знаний, я получал бесчисленное количество точных ответов о том, о чём я не спрашивал: о химическом составе звёзд, о движении солнца к созвездию Геркулеса, о происхождении видов и человека, о формах бесконечно малых атомов, о колебании бесконечно малых невесомых частиц эфира; но ответ в этой области знаний на мой вопрос: в чём смысл моей жизни? -- был один: ты -- то, что ты называешь твоей жизнью, ты -- временное, случайное сцепление частиц. Взаимное воздействие, изменение этих частиц производит в тебе то, что ты называешь твоею жизнью. Сцепление это продержится некоторое время: потом взаимодействие этих частиц прекратится -- и прекратится то, что ты называешь жизнью, прекратятся и все твой вопросы. Ты -- случайно слепившийся комочек чего-то. Комочек преет. Прение это комочек называет своею жизнью. Комочек расскочится -- и кончится прение и все вопросы. Так отвечает ясная сторона знаний и ничего другого не может сказать, если она только строго следует своим основам. При таком ответе оказывается, что ответ отвечает не на вопрос. Мне нужно знать смысл моей жизни, а то, что она есть частица бесконечного, не только не придаёт ей смысла, но уничтожает всякий возможный смысл. Те же неясные сделки, которые делает эта сторона опытного, точного знания с умозрением, при которых говорится, что смысл жизни состоит в развитии и содействии этому развитию, по неточности и неясности своей не могут считаться ответами. Другая сторона знания, умозрительная, когда она строго держится своих основ, прямо отвечая на вопрос, везде и во все века отвечает и отвечала одно и то же: мир есть что-то бесконечное и непонятное. Жизнь человеческая есть непостижимая часть этого непостижимого "всего". Опять я исключаю все те сделки между умозрительными и опытными знаниями, которые составляют весь балласт полунаук, так называемых юридических, политических, исторических. В эти науки опять так же неправильно вводятся понятия развития, совершенствования с тою только разницей, что там -- развитие всего, а здесь -- жизни людей. Неправильность одна и та же: развитие, совершенствование в бесконечном не может иметь ни цели, ни направления и по отношению к моему вопросу ничего не отвечает. Там же, где умозрительное знание точно, именно в истинной философии, не в той, которую Шопенгауэр называл профессорской философией, служащей только к тому, чтобы распределить все существующие явления по новым философским графам и назвать их новыми именами, -- там, где философ не упускает из вида существенный вопрос, ответ, всегда один и тот же, -- ответ, данный Сократом, Шопенгауэром, Соломоном, Буддой. "Мы приблизимся к истине только настолько, насколько мы удалимся от жизни, -- говорит Сократ, готовясь к смерти, -- К чему мы, любящие истину, стремимся в жизни? -- К тому, чтоб освободиться от тела и от всего зла, вытекающего из жизни тела. Если так, то как же нам не радоваться, когда смерть приходит к нам?" "Мудрец всю жизнь ищет смерть, и потому смерть не страшна ему". "Познавши внутреннюю сущность мира как волю, -- говорит Шопенгауэр, -- и во всех явлениях, от бессознательного стремления тёмных сил природы до полной сознанием деятельности человека, признавши только предметность этой воли, мы никак не избежим того следствия, что вместе с свободным отрицанием, самоуничтожением воли исчезнут и все те явления, то постоянное стремление и влечение без цели и отдыха на всех ступенях предметности, в котором и через которое состоит мир, исчезнет разнообразие последовательных форм, исчезнут вместе с формой все её явления с своими общими формами, пространством и временем, а наконец и последняя основная его форма -- субъект и объект. Нет воли, нет представления, нет и мира. Перед нами, конечно, остаётся только ничто. Но то, что противится этому переходу в ничтожество, наша природа есть ведь только эта самая воля к существованию (Wille zum Leben), составляющая нас самих, как и наш мир. Что мы так страшимся ничтожества, или, что то же, так хотим жить -- означает только, что мы сами не что иное, как это хотение жизни, и ничего не знаем, кроме него. Поэтому то, что останется по совершенном уничтожении воли для нас, которые ещё полны волей, есть, конечно, ничто; но и, наоборот, для тех, в которых воля обратилась и отреклась от себя, для них этот наш столь реальный мир, со всеми его солнцами и млечными путями, есть ничто". "Суета сует, -- говорит Соломон, -- суета сует -- всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род преходит и род приходит, а земля пребывает вовеки. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться; и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чём говорят: "смотри, вот это новое"; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после. Я, Екклезиаст, был царём над Израилем в Иерусалиме. И предал я сердце моё тому, чтоб исследовать и испытать мудростию всё, что делается под небом: это тяжёлое занятие дал Бог сынам человеческим, чтоб они упражнялись в нём. Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, всё суета и томление духа... Говорил я в сердце моём так: вот я возвеличился, приобрёл мудрости больше всех, которые были прежде меня над Иерусалимом, и сердце моё видело много мудрости и знания. И предал я сердце моё тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это -- томление духа. Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания -- умножает скорбь. "Сказал я в сердце моём: дай испытаю я тебя веселием и наслаждусь добром; но и это -- суета. О смехе сказал я: глупость, а о веселии: что оно делает? Вздумал я в сердце своём услаждать вином тело моё и, между тем как сердце моё руководилось мудростью, придержаться и глупости, доколе не увижу, что хорошо для сынов человеческих, что должны были бы они делать под небом в немногие дни своей жизни. Я предпринял большие дела: построил себе домы, насадил себе виноградники. Устроил себе сады и рощи и насадил в них всякие плодовитые дерева; сделал себе водоёмы для орошения из них рощей, произращающих деревья; приобрёл себе слуг и служанок, и домочадцы были у меня; также крупного и мелкого скота было у меня больше, нежели у всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; собрал себе серебра, и золота, и драгоценностей от царей и областей; завёл у себя певцов и певиц и услаждения сынов человеческих -- разные музыкальные орудия. И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; и мудрость моя пребывала со мною. Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого веселия. И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их, и вот всё -- суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем. И оглянулся я, чтобы взглянуть на мудрость, и безумие, и глупость. Но узнал я, что одна участь постигает их всех. И сказал я в сердце своём: и меня постигнет та же участь, как и глупого, -- к чему же я сделался очень мудрым? И сказал я в сердце моём, что и это -- суета. Потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни всё будет забыто, и, увы, мудрый умирает наравне с глупым! И возненавидел я жизнь, потому что противны мне стали дела, которые делаются под солнцем, ибо всё -- суета и томление духа. И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем, потому что должен оставить его человеку, который будет после меня. Ибо что будет иметь человек от всего труда своего и заботы сердца своего, что трудится он под солнцем? Потому что все дни его -- скорби, и его труды -- беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя. И это -- суета. Не во власти человека и то благо, чтоб есть и пить и услаждать душу свою от труда своего... "Всему и всем -- одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому, чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы. Это-то и худо во всём, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они отходят к умершим. Кто находится между живыми, тому есть ещё надежда, так как и псу живому лучше, нежели мёртвому льву. Живые знают, что умрут, а мёртвые не знают ничего, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению; и любовь их, и ненависть их, и ревность их уже исчезли, и нет им более чести вовеки ни в чём, что делается под солнцем". Так говорит Соломон или тот, кто писал эти слова. А вот что говорит индийская мудрость: Сакиа-Муни, молодой счастливый царевич, от которого скрыты были болезни, старость, смерть, едет на гулянье и видит страшного старика, беззубого и слюнявого. Царевич, от которого до сих пор скрыта была старость, удивляется и выспрашивает возницу, что это такое и отчего этот человек пришёл в такое жалкое, отвратительное, безобразное состояние? И когда узнаёт, что это общая участь всех людей, что ему, молодому царевичу, неизбежно предстоит то же самое, он не может уже ехать гулять и приказывает вернуться, чтоб обдумать это. И он запирается один и обдумывает. И, вероятно, придумывает себе какое-нибудь утешение, потому что опять весёлый и счастливый выезжает на гулянье. Но в этот раз ему встречается больной. Он видит измождённого, посиневшего, трясущегося человека, с помутившимися глазами. Царевич, от которого скрыты были болезни, останавливается и спрашивает, что это такое. И когда он узнаёт, что это -- болезнь, которой подвержены все люди, и что он сам, здоровый и счастливый царевич, завтра может заболеть так же, он опять не имеет духа веселиться, приказывает вернуться и опять ищет успокоения и, вероятно, находит его, потому что в третий раз едет гулять; но в третий раз он видит ещё новое зрелище; он видит, что несут что-то. -- "Что это?" -- Мёртвый человек. -- "Что значит мёртвый?" -- спрашивает царевич. Ему говорят, что сделаться мёртвым значит сделаться тем, чем сделался этот человек. -- Царевич подходит к мёртвому, открывает и смотрит на него. -- "Что же будет с ним дальше?" -- спрашивает царевич. Ему говорят, что его закопают в землю. -- "Зачем?" -- Затем, что он уже наверно не будет больше никогда живой, а только будет от него смрад и черви. -- "И это удел всех людей? И со мною то же будет? Меня закопают, и от меня будет смрад, и меня съедят черви?" -- Да. -- "Назад! Я не еду гулять, и никогда не поеду больше". И Сакиа-Муни не мог найти утешения в жизни, и он решил, что жизнь -- величайшее зло, и все силы души употребил на то, чтоб освободиться от неё и освободить других. И освободить так, чтоб и после смерти жизнь не возобновлялась как-нибудь, чтоб уничтожить жизнь совсем, в корне. Это говорит вся индийская мудрость. Так вот те прямые ответы, которые даёт мудрость человеческая, когда она отвечает на вопрос жизни. "Жизнь тела есть зло и ложь. И потому уничтожение этой жизни тела есть благо, и мы должны желать его", говорит Сократ. "Жизнь есть то, чего не должно бы быть, -- зло, и переход в ничто есть единственное благо жизни", говорит Шопенгауэр. "Всё в мире -- и глупость и мудрость, и богатство и нищета, и веселье и горе -- всё суета и пустяки. Человек умрёт, и ничего не останется. И это глупо", говорит Соломон. "Жить с сознанием неизбежности страданий, ослабления, старости и смерти нельзя -- надо освободить себя от жизни, от всякой возможности жизни", говорит Будда. И то, что сказали эти сильные умы, говорили, думали и чувствовали миллионы миллионов людей, подобных им. И думаю и чувствую и я. Так что блуждание моё в знаниях не только не вывело меня из моего отчаяния, но только усилило его. Одно знание не отвечало на вопросы жизни, другое же знание ответило, прямо подтверждая моё отчаяние и указывая, что то, к чему я пришёл, не есть плод моего заблуждения, болезненного состояния ума, -- напротив, оно подтвердило мне то, что я думал верно и сошёлся с выводами сильнейших умов человечества. Обманывать себя нечего. Всё -- суета. Счастлив, кто не родился, смерть лучше жизни; надо избавиться от неё.

IV Жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать, и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать; но жизни не было, потому что не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным. Если я желал чего, то я вперёд знал, что, удовлетворю или не удовлетворю моё желание, из этого ничего не выйдет. Если бы пришла волшебница и предложила мне исполнить мои желания, я бы не знал, что сказать. Если есть у меня не желания, но привычки желаний прежних, в пьяные минуты, то я в трезвые минуты знаю, что это -- обман, что нечего желать. Даже узнать истину я не мог желать, потому что я догадывался, в чём она состояла. Истина была то, что жизнь есть бессмыслица. Я как будто жил-жил, шёл-шёл и пришёл к пропасти и ясно увидал, что впереди ничего нет, кроме погибели. И остановиться нельзя, и назад нельзя, и закрыть глаза нельзя, чтобы не видать, что ничего нет впереди, кроме обмана жизни и счастья и настоящих страданий и настоящей смерти -- полного уничтожения. Жизнь мне опостылела -- какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от неё. Нельзя сказать, чтоб я хотел убить себя. Сила, которая влекла меня прочь от жизни, была сильнее, полнее, общего хотенья. Это была сила, подобная прежнему стремлению жизни, только в обратном отношении. Я всеми силами стремился прочь от жизни. Мысль о самоубийстве пришла мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль эта была так соблазнительна, что я должен был употреблять против себя хитрости, чтобы не привести её слишком поспешно в исполнение. Я не хотел торопиться только потому, что хотелось употребить все усилия, чтобы распутаться! Если не распутаюсь, то всегда успею, говорил я себе. И вот тогда я, счастливый человек, вынес из своей комнаты, где я каждый вечер бывал один, раздеваясь, шнурок, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами, и перестал ходить с ружьём на охоту, чтобы не соблазниться слишком лёгким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал, чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от неё и, между тем, чего-то ещё надеялся от неё. И это сделалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня то, что считается совершённым счастьем: это было тогда, когда мне не было пятидесяти лет. У меня была добрая, любящая и любимая жена, хорошие дети, большое имение, которое без труда с моей стороны росло и увеличивалось. Я был уважаем близкими и знакомыми, больше чем когда-нибудь прежде, был восхваляем чужими и мог считать, что я имею известность, без особенного самообольщения. При этом я не только не был телесно или духовно нездоров, но, напротив, пользовался силой и духовной, и телесной, какую я редко встречал в своих сверстниках: телесно я мог работать на покосах, не отставая от мужиков; умственно я мог работать по восьми--десяти часов подряд, не испытывая от такого напряжения никаких последствий. И в таком положении я пришёл к тому, что не мог жить и, боясь смерти, должен был употреблять хитрости против себя, чтобы не лишить себя жизни. Душевное состояние это выражалось для меня так: жизнь моя есть какая-то кем-то сыгранная надо мной глупая и злая шутка. Несмотря на то, что я не признавал никакого "кого-то", который бы меня сотворил, эта форма представления, что кто-то надо мной подшутил зло и глупо, произведя меня на свет, была самая естественная мне форма представления. Невольно мне представлялось, что там где-то есть кто-то, который теперь потешается, глядя на меня, как я целые 30--40 лет жил, жил учась, развиваясь, возрастая телом и духом, и как я теперь, совсем окрепнув умом, дойдя до той вершины жизни, с которой открывается вся она, -- как я дурак-дураком стою на этой вершине, ясно понимая, что ничего в жизни и нет, и не было, и не будет. "А ему смешно..." Но есть ли, или нет этот кто-нибудь, который смеётся надо мной, мне от этого не легче. Я не мог придать никакого разумного смысла ни одному поступку, ни всей моей жизни. Меня только удивляло то, как мог я не понимать этого в самом начале. Всё это так давно всем известно. Не нынче-завтра придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся -- раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать? Как может человек не видеть этого и жить -- вот что удивительно! Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что всё это -- только обман, и глупый обман! Вот именно, что ничего даже нет смешного и остроумного, а просто -- жестоко и глупо. Давно уже рассказана восточная басня про путника, застигнутого в степи разъярённым зверем. Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъярённого зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нём. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он всё держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна чёрная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают её. Вот-вот сам собой обломится и оборвётся куст, и он упадёт в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли мёда, достаёт их языком и лижет их. Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждёт дракон смерти, готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я пытаюсь сосать тот мёд, который прежде утешал меня; но этот мёд уже не радует меня, а белая и чёрная мышь -- день и ночь--подтачивают ветку, за которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мёд уже не сладок мне. Я вижу одно -- неизбежного дракона и мышей, -- и не могу отвратить от них взор. И это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда. Прежний обман радостей жизни, заглушавший ужас дракона, уже не обманывает меня. Сколько ни говори мне: ты не можешь понять смысла жизни, не думай, живи, -- я не могу делать этого, потому что слишком долго делал это прежде. Теперь я не могу не видеть дня и ночи, бегущих и ведущих меня к смерти. Я вижу это одно, потому что это одно -- истина. Остальное всё -- ложь. Те две капли мёда, которые дольше других отводили мне глаза от жестокой истины -- любовь к семье и к писательству, которые я называл искусством, -- уже не сладки мне. "Семья"... -- говорил я себе; -- но семья -- жена, дети; они тоже люди. Они находятся в тех же самых условиях, в каких и я: они или должны жить во лжи, или видеть ужасную истину. Зачем же им жить? Зачем мне любить их, беречь, растить и блюсти их? Для того же отчаяния, которое во мне, или для тупоумия! Любя их, я не могу скрывать от них истины, -- всякий шаг в познании ведёт их к этой истине. А истина -- смерть. "Искусство, поэзия?.." Долго под влиянием успеха похвалы людской я уверял себя, что это -- дело, которое можно делать, несмотря на то, что придёт смерть, которая уничтожит всё -- и меня, и мои дела, и память о них; но скоро я увидал, что и это -- обман. Мне было ясно, что искусство есть украшение жизни, заманка к жизни. Но жизнь потеряла для меня свою заманчивость, как же я могу заманивать других? Пока я не жил своею жизнью, а чужая жизнь несла меня на своих волнах, пока я верил, что жизнь имеет смысл, хоть я и не умею выразить его, -- отражения жизни всякого рода в поэзии и искусствах доставляли мне радость, мне весело было смотреть на жизнь в это зеркальце искусства; но когда я стал отыскивать смысл жизни, когда я почувствовал необходимость самому жить, -- зеркальце это стало мне или ненужно, излишне и смешно, или мучительно. Мне нельзя уже было утешаться тем, что я в зеркальце вижу, что положение моё глупо и отчаянно. Хорошо мне было радоваться этому, когда в глубине души я верил, что жизнь моя имеет смысл. Тогда эта игра светов и теней -- комического, трагического, трогательного, прекрасного, ужасного в жизни -- потешала меня. Но когда я знал, что жизнь бессмысленна и ужасна, -- игра в зеркальце не могла уже забавлять меня. Никакая сладость мёда не могла быть сладка мне, когда я видел дракона и мышей, подтачивающих мою опору. Но и этого мало. Если б я просто понял, что жизнь не имеет смысла, я спокойно бы мог знать это, мог бы знать, что это -- мой удел. Но я не мог успокоиться на этом. Если б я был как человек, живущий в лесу, из которого он знает, что нет выхода, я бы мог жить; но я был как человек, заблудившийся в лесу, на которого нашёл ужас оттого, что он заблудился. и он мечется, желая выбраться на дорогу, знает, что всякий шаг ещё больше путает его, и не может не метаться. Вот это было ужасно. И чтоб избавиться от этого ужаса, я хотел убить себя. Я испытывал ужас перед тем, что ожидает меня -- знал, что этот ужас ужаснее самого положения, но не мог отогнать его и не мог терпеливо ожидать конца. Как ни убедительно было рассуждение о том, что всё равно разорвётся сосуд в сердце или лопнет что-нибудь, и всё кончится, я не мог терпеливо ожидать конца. Ужас тьмы был слишком велик, и я хотел поскорее, поскорее избавиться от него петлёй или пулей. И вот это-то чувство сильнее всего влекло меня к самоубийству. V "Но, может быть, я просмотрел что-нибудь, не понял чего-нибудь? -- несколько раз говорил я себе. -- Не может же быть, чтобы это состояние отчаяния было свойственно людям". И я искал объяснения на мои вопросы во всех тех знаниях, которые приобрели люди. И я мучительно и долго искал, и не из праздного любопытства, не вяло искал, но искал мучительно, упорно, дни и ночи, -- искал, как ищет погибающий человек спасенья, -- и ничего не нашёл. Я искал во всех знаниях и не только не нашёл, но убедился, что все те, которые так же, как и я, искали в знании, точно так же ничего не нашли. И не только не нашли, но ясно признали, что то самое, что приводило меня в отчаяние -- бессмыслица жизни, -- есть единственное несомненное знание, доступное человеку. Я искал везде и, благодаря жизни, проведённой в учении, а также тому, что, по связям своим с миром учёным, мне были доступны сами учёные всех разнообразных отраслей знания, не отказывавшиеся открывать мне все свои знания не только в книгах, но и в беседах, -- я узнал всё то, что на вопрос жизни отвечает знание. Долго я никак не мог поверить тому, что знание ничего другого не отвечает на вопросы жизни, как то, что оно отвечает. Долго мне казалось, вглядываясь в важность и серьёзность тона науки, утверждавшей свои положения, не имеющие ничего общего с вопросами человеческой жизни, что я чего-нибудь не понимаю. Долго я робел перед знанием, и мне казалось, что несоответственность ответов моим вопросам происходит не по вине знания, а от моего невежества; но дело было для меня не шуточное, не забава, а дело всей моей жизни, и я волей-неволей был приведён к убеждению, что вопросы мои -- одни законные вопросы, служащие основой всякого знания, и что виноват не я с моими вопросами, а наука, если она имеет притязательность отвечать на эти вопросы. Вопрос мой -- тот, который в пятьдесят лет привёл меня к самоубийству, был самый простой вопрос, лежащий в душе каждого человека, от глупого ребёнка до мудрейшего старца, -- тот вопрос, без которого жизнь невозможна, как я и испытал это на деле. Вопрос состоит в том: "Что выйдет из того, что я делаю нынче, что буду делать завтра, -- что выйдет из всей моей жизни?" Иначе выраженный, вопрос будет такой: "Зачем же мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?" Ещё иначе выразить вопрос можно так: "Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?" На этот-то, один и тот же, различно выраженный вопрос я искал ответа в человеческом знании. И я нашёл, что по отношению к этому вопросу все человеческие знания разделяются как бы на две противоположные полусферы, на двух противоположных концах которых находятся два полюса: один -- отрицательный, другой -- положительный, но что ни на том, ни на другом полюсе нет ответов на вопросы жизни. Один ряд знаний как бы и не признаёт вопроса, но зато ясно и точно отвечает на свои независимо поставленные вопросы: это -- ряд знаний опытных, и на крайней точке их стоит математика; другой ряд знаний признаёт вопрос, но не отвечает на него: это -- ряд знаний умозрительных, и на крайней их точке -- метафизика. С ранней молодости меня занимали умозрительные знания, но потом и математические и естественные науки привлекли меня, и пока я не поставил себе ясно своего вопроса, пока вопрос этот не вырос сам во мне, требуя настоятельно разрешения, до тех пор я удовлетворялся теми подделками ответов на вопрос, которые даёт знание. То, в области опытной, я говорил себе: "Всё развивается, дифференцируется, идёт к усложнению и усовершенствованию, и есть законы, руководящие этим ходом. Ты -- часть целого. Познав, насколько возможно, целое и познав закон развития, ты познаёшь и своё место в этом целом, и самого себя". Как ни совестно мне признаться, но было время, когда я как будто удовлетворялся этим. Это было то самое время, когда я сам усложнялся и развивался. Мускулы мои росли и укреплялись, память обогащалась, способность мышления и понимания увеличивалась, я рос и развивался, и, чувствуя в себе этот рост, мне естественно было думать, что это-то и есть закон всего мира, в котором я найду разрешение и вопросов моей жизни. Но пришло время, когда рост во мне прекратился -- я почувствовал, что не развиваюсь, а ссыхаюсь, мускулы мои слабеют, зубы падают, -- и я увидал, что этот закон не только ничего мне не объясняет, но что и закона такого никогда не было и не могло быть, а что я принял за закон то, что нашёл в себе в известную пору жизни. Я строже отнёсся к определению этого закона; и мне ясно стало, что законов бесконечного развития не может быть; ясно стало, что сказать: в бесконечном пространстве и времени всё развивается, совершенствуется, усложняется, дифференцируется, -- это значит ничего не сказать. Всё это -- слова без значения, ибо в бесконечном нет ни сложного, ни простого, ни переда, ни зада, ни лучше, ни хуже. Главное же то, что вопрос мой личный: что я такое с моими желаниями? -- оставался уже совсем без ответа. И я понял, что знания эти очень интересны, очень привлекательны, но что точны и ясны эти знания обратно пропорционально их приложимости к вопросам жизни: чем менее они приложимы к вопросам жизни, тем они точнее и яснее, чем более они пытаются давать решения на вопросы жизни, тем более они становятся неясными и непривлекательными. Если обратишься к той отрасли этих знаний, которые пытаются давать решения на вопросы жизни, -- к физиологии, психологии, биологии, социологии, -- то тут встречаешь поражающую бедность мысли, величайшую неясность, ничем не оправданную притязательность на решение неподлежащих вопросов и беспрестанные противоречия одного мыслителя с другими и даже с самим собою. Если обратишься к отрасли знаний, не занимающихся разрешением вопросов жизни, но отвечающих на свои научные, специальные вопросы, то восхищаешься силой человеческого ума, но знаешь вперёд, что ответов на вопросы жизни нет. Эти знания прямо игнорируют вопрос жизни. Они говорят: "На то, что ты такое и зачем ты живёшь, мы не имеем ответов и этим не занимаемся; а вот если тебе нужно знать законы света, химических соединений, законы развития организмов, если тебе нужно знать законы тел, их форм и отношение чисел и величин, если тебе нужно знать законы своего ума, то на всё это у нас есть ясные, точные и несомненные ответы". Вообще отношение наук опытных к вопросу жизни может быть выражено так: Вопрос: Зачем я живу? -- Ответ: В бесконечно большом пространстве, в бесконечно долгое время, бесконечно малые частицы видоизменяются в бесконечной сложности, и когда ты поймёшь законы этих видоизменений, тогда поймёшь, зачем ты живёшь. То, в области умозрительной, я говорил себе: "Всё человечество живёт и развивается на основании духовных начал, идеалов, руководящих его. Эти идеалы выражаются в религиях, в науках, искусствах, формах государственности. Идеалы эти всё становятся выше и выше, и человечество идёт к высшему благу. Я -- часть человечества, и потому призвание моё состоит в том, чтобы содействовать сознанию и осуществлению идеалов человечества". И я во время слабоумия своего удовлетворялся этим; но как скоро ясно восстал во мне вопрос жизни, вся эта теория мгновенно рушилась. Не говоря о той недобросовестной неточности, при которой знания этого рода выдают выводы, сделанные из изучения малой части человечества, за общие выводы, не говоря о взаимной противоречивости разных сторонников этого воззрения о том, в чём состоят идеалы человечества, -- странность, чтобы не сказать -- глупость, этого воззрения состоит в том, что для того, чтоб ответить на вопрос, предстоящий каждому человеку: "что я такое" или: "зачем я живу", или: "что мне делать", -- человек должен прежде разрешить вопрос: "что такое жизнь всего неизвестного ему человечества, из которой ему известна одна крошечная часть в один крошечный период времени". Для того чтобы понять, что он такое, человек должен прежде понять, что такое всё это таинственное человечество, состоящее из таких же людей, как и он сам, не понимающих самих себя. Должен сознаться, что было время, когда я верил этому. Это было то время, когда у меня были свои излюбленные идеалы, оправдывавшие мои прихоти, и я старался придумать такую теорию, по которой я мог бы смотреть на свой прихоти, как на закон человечества. Но как скоро восстал в моей душе вопрос жизни во всей ясности, ответ этот тотчас же разлетелся прахом. И я понял, что как в науках опытных есть настоящие науки и полунауки, пытающиеся давать ответы на не подлежащие им вопросы, так и в этой области я понял, что есть целый ряд самых распространённых знаний, старающихся отвечать на не подлежащие вопросы. Полунауки этой области -- науки юридические, социальные, исторические -- пытаются разрешать вопросы человека тем, что они мнимо, каждая по-своему разрешают вопрос жизни всего человечества. Но как в области опытных знаний человек, искренно спрашивающий, как мне жить, не может удовлетвориться ответом: изучи в бесконечном пространстве бесконечные по времени и сложности изменения бесконечных частиц, и тогда ты поймёшь свою жизнь, точно так же не может искренний человек удовлетвориться ответом: изучи жизнь всего человечества, которого ни начала, ни конца мы не можем знать и малой части которого мы не знаем, и тогда ты поймёшь свою жизнь. И точно так же, как в полунауках опытных, и эти полунауки тем более исполнены неясностей, неточностей, глупостей и противоречий, чем далее они уклоняются от своих задач. Задача опытной науки есть причинная последовательность материальных явлений. Стоит опытной науке ввести вопрос о конечной причине, и получается чепуха. Задача умозрительной науки есть сознание беспричинной сущности жизни. Стоит ввести исследование причинных явлений, как явления социальные, исторические, и получается чепуха. Опытная наука тогда только даёт положительное знание и являет величие человеческого ума, когда она не вводит в свой исследования конечной причины. И наоборот, умозрительная наука -- тогда только наука и являет величие человеческого ума, когда она устраняет совершенно вопросы о последовательности причинных явлений и рассматривает человека только по отношению к конечной причине. Такова в этой области наука, составляющая полюс этой полусферы, -- метафизика, или умозрительная философия. Наука эта ясно ставит вопрос: что такое я и весь мир? и зачем я и зачем весь мир? И с тех пор как она есть, она отвечает всегда одинаково идеями ли, субстанцией ли, духом ли, волею ли называет философ сущность жизни, находящуюся во мне и во всём существующем, философ говорит одно, что эта сущность есть и что я есть та же сущность; но зачем она, он не знает, и не отвечает, если он точный мыслитель. Я спрашиваю: Зачем быть этой сущности? Что выйдет из того, что она есть и будет?... И философия не только не отвечает, а сама только это и спрашивает. И если она -- истинная философия, то вся её работа только в том и состоит, чтоб ясно поставить этот вопрос. И если она твердо держится своей задачи, то она и не может отвечать иначе на вопрос: "что такое я и весь мир?" -- "всё и ничто"; а на вопрос: "зачем существует мир и зачем существую я?" -- "не знаю". Так что, как я ни верти теми умозрительными ответами философии, я никак не получу ничего похожего на ответ, -- и не потому, что, как в области ясной, опытной, ответ относится не до моего вопроса, а потому, что тут, хотя вся работа умственная направлена именно на мой вопрос, ответа нет, и вместо ответа получается тот же вопрос, только в усложнённой форме. http://az.lib.ru/t/tolstoj_lew_nikolaewich/text_0440.shtml

ИСПОВЕДЬ Лев Николаевич Толстой (Вступление к ненапечатанному сочинению) I Я был крещён и воспитан в православной христианской вере. Меня учили ей и с детства и во всё время, моего отрочества и юности. Но когда я 18-ти лет вышел со второго курса университета, я не верил уже ни во что из того, чему меня учили. Судя по некоторым воспоминаниям, я никогда и не верил серьёзно, а имел только доверие к тому, чему меня учили, и к тому, что исповедывали передо мной большие; но доверие это было очень шатко. Помню, что, когда мне было лет одиннадцать, один мальчик, давно умерший, Володинька М., учившийся в гимназии, придя к нам на воскресенье, как последнюю новинку объявил нам открытие, сделанное в гимназии. Открытие состояло в том, что Бога нет и что всё, чему нас учат, одни выдумки (это было в 1838 году). Помню, как старшие братья заинтересовались этою новостью, позвали и меня на совет. Мы все, помню, очень оживились и приняли это известие как что-то очень занимательное и весьма возможное. Помню ещё, что, когда старший мой брат Дмитрий, будучи в университете, вдруг, с свойственною его натуре страстностью, предался вере и стал ходить ко всем службам, поститься, вести чистую и нравственную жизнь, то мы все, и даже старшие, не переставая поднимали его на смех и прозвали почему-то Ноем. Помню, Мусин-Пушкин, бывший тогда попечителем Казанского университета, звавший нас к себе танцевать, насмешливо уговаривал отказывавшегося брата тем, что и Давид плясал пред ковчегом. Я сочувствовал тогда этим шуткам старших и выводил из них заключение о том, что учить катехизис надо, ходить в церковь надо, но слишком серьёзно всего этого принимать не следует. Помню ещё, что я очень молодым читал Вольтера, и насмешки его не только не возмущали, но очень веселили меня. Отпадение моё от веры произошло во мне так же, как оно происходило и происходит теперь в людях нашего склада образования. Оно, как мне кажется, происходит в большинстве случаев так: люди живут так, как все живут, а живут все на основании начал, не только не имеющих ничего общего с вероучением, но большею частью противоположных ему; вероучение не участвует в жизни, и в сношениях с другими людьми никогда не приходится сталкиваться и в собственной жизни самому никогда не приходится справляться с ним; вероучение это исповедуется где-то там, вдали от жизни и независимо от неё. Если сталкиваешься с ним, то только как с внешним, не связанным с жизнью, явлением. По жизни человека, по делам его, как теперь, так и тогда, никак нельзя узнать, верующий он или нет. Если и есть различие между явно исповедующими православие и отрицающими его, то не в пользу первых. Как теперь, так и тогда явное признание и исповедание православия большею частью встречалось в людях тупых, жестоких и безнравственных и считающих себя очень важными. Ум же, честность, прямота, добродушие и нравственность большею частью встречались в людях, признающих себя неверующими. В школах учат катехизису и посылают учеников в церковь; от чиновников требуют свидетельств в бытии у причастия. Но человек нашего круга, который не учится больше и не находится на государственной службе, и теперь, а в старину ещё больше, мог прожить десятки лет, не вспомнив ни разу о том, что он живёт среди христиан и сам считается исповедующим христианскую православную веру. Так что как теперь, так и прежде вероучение, принятое по доверию и поддерживаемое внешним давлением, понемногу тает под влиянием знаний и опытов жизни, противоположных вероучению, и человек очень часто долго живёт, воображая, что в нём цело то вероучение, которое сообщено было ему с детства, тогда как его давно уже нет и следа. Мне рассказывал С., умный и правдивый человек, как он перестал верить. Лет двадцати шести уже, он раз на ночлеге во время охоты, по старой, с детства принятой привычке, стал вечером на молитву. Старший брат, бывший с ним на охоте, лежал на сене и смотрел на него. Когда С. кончил и стал ложиться, брат его сказал ему: "А ты ещё всё делаешь это?" И больше ничего они не сказали друг другу. И С. перестал с этого дня становиться на молитву и ходить в церковь. И вот тридцать лет не молится, не причащается и не ходит в церковь. И не потому, чтобы он знал убеждения своего брата и присоединился бы к ним, не потому, чтоб он решил что-нибудь в своей душе, а только потому, что слово это, сказанное братом, било как толчок пальцем в стену, которая готова была упасть от собственной тяжести; слово это было указанием на то, что там, где он думал, что есть вера, давно уже пустое место, и что потому слова, которые он говорит, и кресты, и поклоны, которые он кладёт во время стояния на молитве, суть вполне бессмысленные действия. Сознав их бессмысленность, он не мог продолжать их. Так было и бывает, я думаю, с огромным большинством людей. Я говорю о людях нашего образования, говорю о людях, правдивых с самими собою, а не о тех, которые самый предмет веры делают средством для достижения каких бы то ни было временных целей. (Эти люди -- самые коренные неверующие, потому что если вера для них -- средство для достижения каких-нибудь житейских целей, то это уж наверно не вера.) Эти люди нашего образования находятся в том положении, что свет знания и жизни растопил искусственное здание, и они или уже заметили это и освободили место, или ещё не заметили этого. Сообщённое мне с детства вероучение исчезло во мне так же, как и в других, с той только разницей, что так как я очень рано стал много читать и думать, то моё отречение от вероучения очень рано стало сознательным. Я с шестнадцати лет перестал становиться на молитву и перестал по собственному побуждению ходить в церковь и говеть. Я перестал верить в то, что мне было сообщено с детства, но я верил во что-то. Во что я верил, я никак бы не мог сказать. Верил я и в Бога или, скорее, я не отрицал Бога, но какого Бога, я бы не мог сказать; не отрицал я и Христа и его учение, но в чём было его учение, я тоже не мог бы сказать. Теперь, вспоминая то время, я вижу ясно, что вера моя -- то, что, кроме животных инстинктов, двигало моею жизнью, -- единственная истинная вера моя в то время была вера в совершенствование. Но в чём было совершенствование и какая была цель его, я бы не мог сказать. Я старался совершенствовать себя умственно, -- я учился всему, чему мог и на что наталкивала меня жизнь; я старался совершенствовать свою волю -- составлял себе правила, которым старался следовать; совершенствовал себя физически, всякими упражнениями изощряя силу и ловкость и всякими лишениями приучая себя к выносливости и терпению. И всё это я считал совершенствованием. Началом всего было, разумеется, нравственное совершенствование, но скоро оно подменилось совершенствованием вообще, т. е. желанием быть лучше не перед самим собою или перед Богом, а желанием быть лучше перед другими людьми. И очень скоро это стремление быть лучше перед людьми подменилось желанием быть сильнее других людей, т. е. славнее, важнее, богаче других. II Когда-нибудь я расскажу историю моей жизни -- и трогательную и поучительную в эти десять лет моей молодости. Думаю, что многие и многие испытали то же. Я всею душой желал быть хорошим; но я был молод, у меня были страсти, а я был один, совершенно один, когда искал хорошего. Всякий раз, когда я пытался выказывать то, что составляло самые задушевные мои желания: то, что я хочу быть нравственно хорошим, я встречал презрение и насмешки; а как только я предавался гадким страстям, меня хвалили и поощряли. Честолюбие, властолюбие, корыстолюбие, любострастие, гордость, гнев, месть -- всё это уважалось. Отдаваясь этим страстям, я становился похож на большого, и я чувствовал, что мною довольны. Добрая тётушка моя, чистейшее существо, с которой я жил, всегда говорила мне, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтоб я имел связь с замужнею женщиной: "rien ne forme un jeune homme comme une liaison avec une femme comme il faut";1 ещё другого счастия она желала мне, -- того, чтоб я был адъютантом, и лучше всего у государя; и самого большого счастья -- того, чтоб я женился на очень богатой девушке и чтоб у меня, вследствие этой женитьбы, было как можно больше рабов. 1 ничто так не образует молодого человека, как связь с порядочной женщиной Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Я убивал людей да войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство... Не было преступления, которого бы я не совершал, и за всё это меня хвалили, считали и считают мои сверстники сравнительно нравственным человеком. Так я жил десять лет. В это время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости. В писаниях своих я делал то же самое, что и в жизни. Для того чтобы иметь славу и деньги, для которых я писал, надо было скрывать хорошее и выказывать дурное. Я так и делал. Сколько раз я ухитрялся скрывать в писаниях своих, под видом равнодушия и даже лёгкой насмешливости, те мои стремления к добру, которые составляли смысл моей жизни. И я достигал этого: меня хвалили. Двадцати шести лет я приехал после войны в Петербург и сошёлся с писателями. Меня приняли как своего, льстили мне. И не успел я оглянуться, как сословные писательские взгляды на жизнь тех людей, с которыми я сошёлся, усвоились мною и уже совершенно изгладили во мне все мои прежние попытки сделаться лучше. Взгляды эти под распущенность моей жизни подставили теорию, которая её оправдывала. Взгляд на жизнь этих людей, моих сотоварищей по писанию, состоял в том, что жизнь вообще идёт развиваясь и что в этом развитии главное участие принимаем мы, люди мысли, а из людей мысли главное влияние имеем мы -- художники, поэты. Наше призвание -- учить людей. Для того же, чтобы не представился тот естественный вопрос самому себе: что я знаю и чему мне учить, -- в теории этой было выяснено, что этого и не нужно знать, а что художник и поэт бессознательно учит. Я считался чудесным художником и поэтом, и потому мне очень естественно было усвоить эту теорию. Я -- художник, поэт -- писал, учил, сам не зная чему. Мне за это платили деньги, у меня было прекрасное кушанье, помещение, женщины, общество, у меня была слава. Стало быть, то, чему я учил, было очень хорошо. Вера эта в значение поэзии и в развитие жизни была вера, и я был одним из жрецов её. Быть жрецом её было очень выгодно и приятно. И я довольно долго жил в этой вере, не сомневаясь в её истинности. Но на второй и в особенности на третий год такой жизни я стал сомневаться в непогрешимости этой веры и стал её исследовать. Первым поводом к сомнению было то, что я стал замечать, что жрецы этой веры не все были согласны между собою. Одни говорили: мы -- самые хорошие и полезные учители, мы учим тому, что нужно, а другие учат неправильно. А другие говорили: нет, мы -- настоящие, а вы учите неправильно. И они спорили ссорились, бранились, обманывали, плутовали друг против друга. Кроме того было много между нами людей и не заботящихся о том, кто прав, кто не прав, а просто достигающих своих корыстных целей с помощью этой нашей деятельности. Всё это заставило меня усомниться в истинности нашей веры. Кроме того, усомнившись в истинности самой веры писательской, я стал внимательнее наблюдать жрецов её и убедился, что почти все жрецы этой веры, писатели, были люди безнравственные и, в большинстве, люди плохие, ничтожные по характерам -- много ниже тех людей, которых я встречал в моей прежней разгульной и военной жизни -- но самоуверенные и довольные собой, как только могут быть довольны люди совсем святые или такие, которые и не знают, что такое святость. Люди мне опротивели, и сам себе я опротивел, и я понял, что вера эта -- обман. Но странно то, что хотя всю эту ложь веры я понял скоро и отрёкся от неё, но от чина, данного мне этим людьми, -- от чина художника, поэта, учителя, -- я не отрёкся. Я наивно воображал, что я -- поэт, художник, и могу учить всех, сам не зная, чему я учу. Я так и делал. Из сближения с этими людьми я вынес новый порок -- до болезненности развившуюся гордость и сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить людей, сам не зная чему. Теперь, вспоминая об этом времени, о своём настроении тогда и настроении тех людей (таких, впрочем, и теперь тысячи), мне и жалко, и страшно, и смешно, -- возникает именно то самое чувство, которое испытываешь в доме сумасшедших. Мы все тогда были убеждены, что нам нужно говорить и говорить, писать, печатать -- как можно скорее, как можно больше, что всё это нужно для блага человечества. И тысячи нас, отрицая, ругая один другого, все печатали, писали, поучая других. И, не замечая того, что мы ничего не знаем, что на самый простой вопрос жизни: что хорошо, что дурно, -- мы не знаем, что ответить, мы все, не слушая друг друга, все враз говорили, иногда потакая друг другу и восхваляя друг друга с тем, чтоб и мне потакали и меня похвалили, иногда же раздражаясь и перекрикивая друг друга, точно так, как в сумасшедшем доме. Тысячи работников дни и ночи из последних сил работали, набирали, печатали миллионы слов, и почта развозила их по всей России, а мы всё ещё больше и больше учили, учили и учили и никак не успевали всему научить, и всё сердились, что нас мало слушают. Ужасно странно, но теперь мне понятно. Настоящим, задушевным рассуждением нашим было то, что мы хотим как можно больше получать денег и похвал. Для достижения этой цели мы ничего другого не умели делать, как только писать книжки и газеты. Мы это и делали. Но для того, чтобы нам делать столь бесполезное дело и иметь уверенность, что мы -- очень важные люди, нам надо было ещё рассуждение, которое бы оправдывало нашу деятельность. И вот у нас было придумано следующее: всё, что существует, то разумно. Всё же, что существует, всё развивается. Развивается же всё посредством просвещения. Просвещение же измеряется распространением книг, газет. А нам платят деньги и нас уважают за то, что мы пишем книги и газеты, и потому мы -- самые полезные и хорошие люди. Рассуждение это было бы очень хорошо, если бы мы все были согласны; но так как на каждую мысль, высказываемую одним, являлась всегда мысль, диаметрально противоположная, высказываемая другим, то это должно бы было заставить нас одуматься. Но мы этого не замечали. Нам платили деньги, и люди нашей партии нас хвалили, -- стало быть, мы, каждый из нас, считали себя правыми. Теперь мне ясно, что разницы с сумасшедшим домом никакой не было; тогда же я только смутно подозревал это, и то только, как и все сумасшедшие, -- называл всех сумасшедшими, кроме себя. III Так я жил, предаваясь этому безумию ещё шесть лет, до моей женитьбы. В это время я поехал за границу. Жизнь в Европе и сближение моё с передовыми и учёными европейскими людьми утвердило меня ещё больше в той вере совершенствования вообще, которой я жил, потому что ту же самую веру я нашёл и у них. Вера эта приняла во мне ту обычную форму, которую она имеет у большинства образованных людей нашего времени. Вера эта выражалась словом "прогресс". Тогда мне казалось, что этим словом выражается что-то. Я не понимал ещё того, что, мучимый, как всякий живой человек вопросами, как мне лучше жить, я, отвечая: жить сообразно с прогрессом, -- говорю совершенно то же, что скажет человек, несомый в лодке по волнам и по ветру, на главный и единственный для него вопрос: "куда держаться", -- если он, не отвечая на вопрос, скажет: "нас несёт куда-то". Тогда я не замечал этого. Только изредка -- не разум, а чувство возмущалось против этого общего в наше время суеверия, которым люди заслоняют от себя своё непонимание жизни. Так, в бытность мою в Париже, вид смертной казни обличил мне шаткость моего суеверия прогресса. Когда я увидал, как голова отделилась от тела, и то, и другое врозь застучало в ящике, я понял -- не умом, а всем существом, -- что никакие теории разумности существующего и прогресса не могут оправдать этого поступка и что если бы все люди в мире, по каким бы то ни было теориям, с сотворения мира, находили, что это нужно, -- я знаю, что это не нужно, что это дурно и что поэтому судья тому, что хорошо и нужно, не то, что говорят и делают люди, и не прогресс, а я с своим сердцем. Другой случай сознания недостаточности для жизни суеверия прогресса была смерть моего брата. Умный, добрый, серьёзный человек, он заболел молодым, страдал более года и мучительно умер, не понимая, зачем он жил, и ещё менее понимая, зачем он умирает. Никакие теории ничего не могли ответить на эти вопросы ни мне, ни ему во время его медленного и мучительного умирания. Но это были только редкие случаи сомнения, в сущности же я продолжал жить, исповедуя только веру в прогресс. "Всё развивается, и я развиваюсь; а зачем это я развиваюсь вместе со всеми, это видно будет". Так бы я тогда должен был формулировать свою веру. Вернувшись из-за границы, я поселился в деревне и попал на занятие крестьянскими школами. Занятие это было мне особенно по сердцу, потому что в нём не было той, ставшей для меня очевидною, лжи, которая мне уже резала глаза в деятельности литературного учительства. Здесь я тоже действовал во имя прогресса, но я уже относился критически к самому прогрессу. Я говорил себе, что прогресс в некоторых явлениях своих совершался неправильно и что вот надо отнестись к первобытным людям, крестьянским детям, совершенно свободно, предлагая им избрать тот путь прогресса, который они захотят. В сущности же я вертелся всё около одной и той же неразрешимой задачи, состоящей в том, чтоб учить, не зная чему. В высших сферах литературной деятельности мне ясно было, что нельзя учить, не зная, чему учить, потому что я видел, что все учат различному и спорами между собой скрывают только сами от себя своё незнание; здесь же, с крестьянскими детьми, я думал, что можно обойти эту трудность тем, чтобы предоставить детям учиться, чему они хотят. Теперь мне смешно вспомнить, как я вилял, чтоб исполнить свою похоть -- учить, хотя очень хорошо знал в глубине души, что я не могу ничему учить такому, что нужно, потому что сам не знаю, что нужно. После года, проведённого в занятиях школой, я другой раз поехал за границу, чтобы там узнать, как бы это так сделать, чтобы, самому ничего не зная, уметь учить других. И мне казалось, что я этому выучился за границей, и, вооружённый всей этой премудростью, я в год освобождения крестьян вернулся в Россию и, заняв место посредника, стал учить и необразованный народ в школах, и образованных людей в журнале, который я начал издавать. Дело, казалось, шло хорошо, но я чувствовал, что я не совсем умственно здоров и долго это не может продолжаться. И я бы тогда же, может быть, пришёл к тому отчаянию, к которому я пришёл в пятьдесят лет, если б у меня не было ещё одной стороны жизни, не изведанной ещё мною и обещавшей мне спасение: это была семейная жизнь. В продолжение года я занимался посредничеством, школами и журналом и так измучился, от того особенно, что запутался, так мне тяжела стала борьба по посредничеству, так смутно проявлялась деятельность моя в школах, так противно мне стало моё виляние в журнале, состоявшее всё в одном и том же -- в желании учить всех и скрыть то, что я не знаю, чему учить, что я заболел более духовно, чем физически, -- бросил всё и поехал в степь к башкирам -- дышать воздухом, пить кумыс и жить животною жизнью. Вернувшись оттуда, я женился. Новые условия счастливой семейной жизни совершенно уже отвлекли меня от всякого искания общего смысла жизни. Вся жизнь моя сосредоточилась за это время в семье, в жене, в детях и потому в заботах об увеличении средств жизни. Стремление к усовершенствованию, подменённое уже прежде стремлением к усовершенствованию вообще, к прогрессу, теперь подменилось уже прямо стремлением к тому, чтобы мне с семьёй было как можно лучше. Так прошло ещё пятнадцать лет. Несмотря на то, что я считал писательство пустяками в продолжение этих пятнадцати лет, я всё-таки продолжал писать. Я вкусил уже соблазна писательства, соблазна огромного денежного вознаграждения и рукоплесканий за ничтожный труд и предавался ему как средству к улучшению своего материального положения и заглушению в душе всяких вопросов о смысле жизни моей и общей. Я писал, поучая тому, что для меня было единой истиной, что надо жить так, чтобы самому с семьёй было как можно лучше. Так я жил, но пять лет тому назад со мною стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и всё в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом? Сначала мне казалось, что это так -- бесцельные, неуместные вопросы. Мне казалось, что это всё известно и что если я когда и захочу заняться их разрешением, это не будет стоить мне труда, -- что теперь только мне некогда этим заниматься, а когда вздумаю, тогда и найду ответы. Но чаще и чаще стали повторяться вопросы, настоятельнее и настоятельнее требовались ответы, и как точки, падая всё на одно место, сплотились эти вопросы без ответов в одно чёрное пятно. Случилось то, что случается с каждым заболевающим смертельною внутреннею болезнью. Сначала появляются ничтожные признаки недомогания, на которые больной не обращает внимания, потом признаки эти повторяются чаще и чаще и сливаются в одно нераздельное по времени страдание. Страдание растёт, и больной не успеет оглянуться, как уже сознаёт, что то, что он принимал за недомогание, есть то, что для него значительнее всего в мире, что это -- смерть. То же случилось и со мной. Я понял, что это -- не случайное недомогание, а что-то очень важное, и что если повторяются всё те же вопросы, то надо ответить на них. И я попытался ответить. Вопросы казались такими глупыми, простыми, детскими вопросами. Но только что я тронул их и попытался разрешить, я тотчас же убедился, во-первых, в том, что это не детские и глупые вопросы, а самые важные и глубокие вопросы в жизни, и, во-вторых, в том, что я не могу и не могу, сколько бы я ни думал, разрешить их. Прежде чем заняться самарским имением, воспитанием сына, писанием книги, надо знать, зачем я это буду делать. Пока я не знаю -- зачем, я не могу ничего делать. Среди моих мыслей о хозяйстве, которые очень занимали меня в то время, мне вдруг приходил в голову вопрос: "Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?.." И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том, как я воспитаю детей, я говорил себе: "Зачем?" Или, рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: "А мне что за дело?" Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: "Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, -- ну и что ж!.." И я ничего и ничего не мог ответить.

Цитата (Сергей @ Apr 1 2010, 12:36) Цитата Другое дело, что любое мнение можно преподнести в корректной лояльной форме через любовь и уважение. И этому нужно учиться. И если эти элементарные формы общения пока недоступны, то можно оставить для таких людей пространство для свободного самостоятельного развития. А вот разбросал же Христос столы в Храме И людей повыгонял, мирно торговавших - не смог объяснить корректно и вежливо, - значит сил ещё не хватило, иначе не поддался бы, как вы пишете, "энергиям хаоса". Людей проверяют в обычной жизни, а не на публичных выступлениях. Политики всем обещают счастливую жизнь - а на деле преследуют свои цели. Вот два человека: Елена и Елена Весна. Вроде идеолог Елена, а ведёт себя грубо и некорректно - я давно наблюдаю за её общением на форуме - поэтому и идёт в её адрес грубость в ответ. Елена Весна - пример корректности и духовной чистоты - один раз я проверил её и ответ был достойный. Закон бумеранга работает - вы сами о нём толкуете, а потом жалуетесь. То, что с вашего форума рассылается спам - это сигнал о нарушениях, неужели это непонятно? Лишь сегодня узнала, что есть такое понятие, как троллинг. Это многое объясняет. Понимаю, что есть люди, которые выбрали подобный стиль жизни. Тро́ллинг (от англ. trolling — блеснение, ловля рыбы на блесну) — размещение в Интернете (на форумах, в дискуссионных группах, в вики-проектах, ЖЖ и др.) провокационных сообщений с целью вызвать флейм, конфликты между участниками, оскорбления и т. п. Лицо, занимающееся троллингом, называют троллем, что совпадает с названием мифологического существа. В интернет-терминологии, «тролль» — это человек, который размещает грубые или провокационные сообщения в Интернете, например, в дискуссионных форумах, мешает обсуждению или оскорбляет его участников. Слово «троллинг» может характеризовать либо непосредственно одно сообщение, либо в целом размещение таких сообщений. Понятие «троллинг» также используется, чтобы описать деятельность троллей вообще. В целом, подобное поведение подпадает под определение хулиганства (не обязательно в юридическом контексте), являясь одной из его форм. Некоторые люди занимаются троллингом с целью собственного развлечения, получая удовольствие от собственных действий. Бывает, что целью троллинга становятся как раз люди, пытающиеся привлечь внимание к своей персоне или фанатично верующие во что-либо. Тролли, занимающиеся подобным видом троллинга, больше наслаждаются процессом, чем результатом, и никогда не раскрывают собственных данных. Бывает, что одним человеком заводится несколько аккаунтов на одном сайте, основной из которых используется по прямому назначению, а вспомогательный — для троллинга. Сами тролли делят троллинг на «толстый» и «тонкий». «Толстый» троллинг всегда виден при первом взгляде, он состоит в вызывающем поведении, прямых оскорблениях и однозначных нарушениях правил. «Тонкий» троллинг намного сложнее распознать, его удачность и степень воздействия зависит от того, насколько хорошо тролль разбирается в людях. «Тонкий» тролль отлично знает все правила, принятые в месте, где он троллит, и действует на их грани, не нарушая напрямую, зачастую вынуждая администрацию на превышение полномочий или на нарушение собственных же правил. Успешно проведённый «тонкий» троллинг может даже не быть обнаружен. Следует также помнить, что помимо чисто субъективных проявлений, троллинг взят на вооружение бойцами информационных войн. В этом случае цель применения троллинга — это, в частности, отвод внимания от острых тем и превращение конструктивного обсуждения в перепалку. Одним из методов нападения является агрессивный вброс клеветы, компромата, слухов и т. д. Главной целью троллинга является внесение разлада в общество каким-либо образом. Подстрекательское, саркастическое, провокационное или юмористическое содержание сообщений тролля направлено на то, чтобы склонить других пользователей к вовлечению тролля в бесполезную конфронтацию. Чем более бурно реагирует общество, тем вероятнее дальнейший троллинг со стороны инициатора, поскольку это утверждает его уверенность в том, что определённые действия достигают его цели вызвать хаос. Так родилась часто употребляемая в интернет-культуре фраза: «Не кормите троллей». Бывает, что человек размещает в форуме сообщение, в котором искренне и открыто выражает свои чувства. Опытные тролли знают, что легче всего вывести его из себя, объявив его троллем. Или, например, человек не сразу понимает, как вписаться в общественные рамки какого-либо форума. В результате его действий, даже хотя бы немного не соответствующих норме (часто неумышленных и имеющих уважительные причины), ему приклеивают ярлык «тролль». Иногда бывает трудно отличить пользователя, которому просто незнакомы общепринятые нормы форума, от пользователя, который преднамеренно занимается троллингом. Многие пользователи реагируют агрессивно при первых же напоминающих троллинг действиях новичков, что иногда делает последних в итоге настоящими троллями. Термин «тролль» не является ярлыком, никому не «приклеивается», а предназначен для понимания проблемы и самообучения противостоянию такому явлению, как троллинг. Троллинг — игра в подделку личности, при этом никто, кроме играющего, о ней не знает. Тролль пытается зарекомендовать себя как типичный пользователь, разделяя общие интересы и проблемы группы. Другие участники конференции, если они осведомлены о троллинге и подобных фальсификациях, пытаются выявить искренность его высказываний, и, если в итоге пользователь объявлен троллем, вынуждают его покинуть группу. Успешная идентификация зависит от того, насколько хорошо они сами и тролль разбираются в вопросах идентификации личности; изгнание же тролля зависит от того, насколько причинённый дискомфорт сильнее удовольствия, которое он предоставил группе. Троллинг может дорого обойтись группе. Тролль способен прервать дискуссию, распространить плохой совет и испортить имидж группы и конференции. Кроме того, если группа становится чувствительной к троллингу, то многие вопросы, заданные искренне, но в наивном тоне, будут сразу же отклонены. Это может показаться весьма нерасполагающим новому пользователю, который рискнёт написать своё первое сообщение и будет тут же осыпан обвинениями. Даже если обвинения в таких случаях не обоснованы, ярлык «тролль» весьма ощутимо сказывается на репутации в Интернете. http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D1%80%...%B8%D0%BD%D0%B3

Лишь сегодня узнала, что есть такое понятие, как троллинг. Это многое объясняет. Понимаю, что есть люди, которые выбрали подобный стиль жизни. Тро́ллинг (от англ. trolling — блеснение, ловля рыбы на блесну) — размещение в Интернете (на форумах, в дискуссионных группах, в вики-проектах, ЖЖ и др.) провокационных сообщений с целью вызвать флейм, конфликты между участниками, оскорбления и т. п. Лицо, занимающееся троллингом, называют троллем, что совпадает с названием мифологического существа. В интернет-терминологии, «тролль» — это человек, который размещает грубые или провокационные сообщения в Интернете, например, в дискуссионных форумах, мешает обсуждению или оскорбляет его участников. Слово «троллинг» может характеризовать либо непосредственно одно сообщение, либо в целом размещение таких сообщений. Понятие «троллинг» также используется, чтобы описать деятельность троллей вообще. В целом, подобное поведение подпадает под определение хулиганства (не обязательно в юридическом контексте), являясь одной из его форм. Некоторые люди занимаются троллингом с целью собственного развлечения, получая удовольствие от собственных действий. Бывает, что целью троллинга становятся как раз люди, пытающиеся привлечь внимание к своей персоне или фанатично верующие во что-либо. Тролли, занимающиеся подобным видом троллинга, больше наслаждаются процессом, чем результатом, и никогда не раскрывают собственных данных. Бывает, что одним человеком заводится несколько аккаунтов на одном сайте, основной из которых используется по прямому назначению, а вспомогательный — для троллинга. Сами тролли делят троллинг на «толстый» и «тонкий». «Толстый» троллинг всегда виден при первом взгляде, он состоит в вызывающем поведении, прямых оскорблениях и однозначных нарушениях правил. «Тонкий» троллинг намного сложнее распознать, его удачность и степень воздействия зависит от того, насколько хорошо тролль разбирается в людях. «Тонкий» тролль отлично знает все правила, принятые в месте, где он троллит, и действует на их грани, не нарушая напрямую, зачастую вынуждая администрацию на превышение полномочий или на нарушение собственных же правил. Успешно проведённый «тонкий» троллинг может даже не быть обнаружен. Следует также помнить, что помимо чисто субъективных проявлений, троллинг взят на вооружение бойцами информационных войн. В этом случае цель применения троллинга — это, в частности, отвод внимания от острых тем и превращение конструктивного обсуждения в перепалку. Одним из методов нападения является агрессивный вброс клеветы, компромата, слухов и т. д. Главной целью троллинга является внесение разлада в общество каким-либо образом. Подстрекательское, саркастическое, провокационное или юмористическое содержание сообщений тролля направлено на то, чтобы склонить других пользователей к вовлечению тролля в бесполезную конфронтацию. Чем более бурно реагирует общество, тем вероятнее дальнейший троллинг со стороны инициатора, поскольку это утверждает его уверенность в том, что определённые действия достигают его цели вызвать хаос. Так родилась часто употребляемая в интернет-культуре фраза: «Не кормите троллей». Бывает, что человек размещает в форуме сообщение, в котором искренне и открыто выражает свои чувства. Опытные тролли знают, что легче всего вывести его из себя, объявив его троллем. Или, например, человек не сразу понимает, как вписаться в общественные рамки какого-либо форума. В результате его действий, даже хотя бы немного не соответствующих норме (часто неумышленных и имеющих уважительные причины), ему приклеивают ярлык «тролль». Иногда бывает трудно отличить пользователя, которому просто незнакомы общепринятые нормы форума, от пользователя, который преднамеренно занимается троллингом. Многие пользователи реагируют агрессивно при первых же напоминающих троллинг действиях новичков, что иногда делает последних в итоге настоящими троллями. Термин «тролль» не является ярлыком, никому не «приклеивается», а предназначен для понимания проблемы и самообучения противостоянию такому явлению, как троллинг.

Это отзыв, найденный мной случайно в Инете. Так как речь в нём идёт обо мне, то хотелось бы прояснить или ответить на главные претензии, или обвинения. Честно, я очень благодарна этому человеку, что он не остался равнодушным и пытается разобраться (как и мы все) во всём. Но на пишу ответ не для этого человека, а для тех, к кому он направил это сообщение, ибо тут есть на что ответить. "Начну свою тему с сухих фактов. В последние лет 15 в духовных течениях человечества все сильнее набирает популярность такое новое веяние, как Ченелинг. Для тех, кто впервые слышит это слово, немножко поясню. Это когда человек (контактер) путем телепатического контакта принимает послания от представителей, так скажем, иных миров. При чем эти представители называют себя по-разному. Вот далеко не полный перечень: Христос, Дева Мария, Будда, Архангел Михаил, Кут Хуми, Сен-Жермен, Вознесенные Владыки, Крайон, Аштар, Плеядцы и даже Сократ. Всех не перечесть. Послание оных содержат в себе различного рода информацию, духовные наставления, истории из прошлого, пересказанные по новому, особенно популярна история жизни Христа. Предсказания будущего. Множество различных духовных техник и практик. Специальные молитвы, специальные медитации и т.п. В первую очередь все послания объединяет то, что в них говорится о грядущих переменах на Земле, космического масштаба, которые произойдут в 2012 году. Практически везде говорится о том, что Земля перейдет в 4-е измерение, новую Эру и т.д. и т.п. При чем далеко не все смогут пережить этот период. Послания предвещают катастрофы, землетрясения, войны, и всевозможные катаклизмы природного и техногенного характера. И все послания учат нас жить так, чтобы мы подняли свой уровень до необходимой планки и смогли войти в новую Эру. Послания бывают как единоличные. Один контактер получает послания от одного диктовщика. Например послания от Крайона. Бывает когда один человек получает послания как бы от разных диктовщиков, например Микушина. Но бывает и такой феномен, когда разные люди в разных концах планеты получают послания от одной сущности. При чем, в одних случаях эти люди знают друг друга и взаимодействуют, создавая группы, в других случаях они могут быть друг с другом даже не знакомыми, но их послания идентичны друг другу. Как правило, в таких ситуациях диктовщик называет себя Христом. В групповой работе преуспел Ким Майклс (США). А в схожих посланиях от одного диктовщика как пример - Елена (Киев). На вид все послания высокодуховные, постоянно учат любви, всевозможным добродетелям. Но уж больно много нестыковок. Например, послания Елены (Киев) и Кима Майклса. Оба утверждают, что несут послания от Христа. Но почему то друг друга категорически не признают и претендуют на то, что это именно им информацию дает Христос, а другим вражеские силы. Мой ответ - Я не знаю откуда такая информация о категорическом неприятии. И где есть мои утверждения в этом? Я лишь передаю то, что слышу и лишь для тех, кто может слышать, или имеет уши да услышать. Я просто не знаю Кима Майклса и его трудов. С удовольствием бы познакомилась и многое узнала. С радостью бы признала и подружилась. Всё интересно. Как я могу категорически не признавать того, чего не знаю? И тем более о вражеских силах нет и не было никаких разговоров. Отсюда, пишущий начинает с собственных домыслов. Не хочу говорить со лжи, но это есть факт. "По содержанию и вибрациям они существенно отличаются. Особенно, что касается биографии Христа. У каждого своя версия его жизни, при чем в обоих версиях он еще долго жил после распятия, у него были дети и жил он долго и счастливо. В посланиях Кима у него были дети от Магдалины, в посланиях Елены - от некой другой Марии, о которой в Евангелиях не упоминалось". Ответ: А вот и упоминалось. Советую внимательно прочитать Евангелие. Там постоянно фигурирует "другая Мария". Там три Марии. Неизвестно откуда родом "другая Мария" и если члены её семьи выходцы из города Магдалы, то вполне вероятно, что не одна была Мария Магдалина. "Был забавный эпизод. Как-то я подмахнул переводчице посланий Кима – послания от Елены и говорю – «вот зацени, Христос дает послания еще через одного человека», она бегло прочла и тут же сказала – «я не чувствую в этом тексте вибраций своих учителей.» Ответ: Последнее слово очень значимое - своих учителей она не чувствует всего лишь. Таким образом, совершенно очевидно, что диктовщики – совершенно разные персоны, и если провести сравнительный анализ других посланий от Христа, то там тоже найдется множество нестыковок с другими посланиями. Ответ- очевидно лишь то, что это мнение переводчицы, а не самого Кима Майклса. Так проведите сравнительный анализ, потом и будет вывод. Это лишь аргументы , а где факты? Далее рассмотрим следующий вопрос. Действительно ли это диктовки, или люди просто решили проиграться в контактеров, заработать дешевую славу, издать гору книжек, заработать на них денег и т.п. На это у меня однозначный ответ. Это действительно контактерство. Я говорю так, потому что лично знаком с таковыми, при чем как с теми, кто повелся на голос в голове и стал распространять учения, так и с теми, кто не поддался на искушения и лапшу, которую им вешал голос в голове. Действительно, я знакома с этим человеком через Интернет. Он живёт в России, я - на Украине. Он попросил меня сделать ему фото ауры по его фотографии и я это сделала. Хотя это было непросто для меня и создало много задач. У меня не было своего принтера, мне пришлось искать место, где могли распечатать фотографию. После мне пришлось искать, где можно сканировать ауру. После он попросил комментарий. и сказал, что остался доволен. Я всё это делала лишь из дружеского расположения к этому человеку, который сказал мне, что принял книги. И после вместо благодарности получила ещё и обвинения в демонизме. Тестирование состояния человека, для меня, начинается с уровня благодарения. Это не значит, что добро всегда наказуемо. Это значит, что нужно диференцировано относится к тем, к кому относишься с открытым сердцем. Это для меня хороший урок и я благодарна ему за это.[/b] На шизофрению это не похоже, так как информация достаточно сложная, и после чтения всех этих ченелингов не возникает ни какого сомнения что с интеллектом у диктовщиков все нормально. Тексты грамотные, продуманные, и люди ведутся на них толпами. Масштабы данного явления уже достаточно велики. Я слышал что послания Крайона зачитывались чуть ли не на заседаниях ООН. Практически на всех эзотерических форумах есть поклонники ченелинга, и есть специальный форум, объединяющий под своей крышей множество ченелингов и их сторонников. Это был небольшой набор фактов. А теперь логические выводы. Кто-то из других миров берет контроль над умами людей. При чем контроль как в хорошей секте, когда люди искренне и беззаветно верят всем посланиям и критическое осмысление напрочь отшибается. Своего рода зомбирование. При чем не только зомбирование, но и замусоривание мозгов обилием самого разного рода заумной информации о строении вселенной, о человеке, о душе, о космических законах. Ответ- Слово - замусоривание - для меня говорит о многом, хотя перед этим он писал такие слова: "все послания высокодуховные, постоянно учат любви, всевозможным добродетелям". значит - это и есть в его понятии замусоривание. Человеку нравится то, что потоком льётся из средств массовой информации. И это нормально, для тех, у кого смещены критерии и оценки. Интересно было бы, чтобы писавший сам себе задал вопрос, каким образом появились все Писания на Земле? Так может с самого начала, с момента сотворения мира, нам кто-то " замусоривает" мозги? Все то что с огромным удовольствием пожирают голодные до сенсаций люди. Что не послание – то разгадка великой тайны, пирамид, погибшей Атлантиды, скрытых функциях ДНК человека, и многое другое. Я не могу сказать, что информация оказывает однозначно негативное влияние. Напротив, очень много чего хорошего, доброго, полезного. Лично я в свое время бросил курить благодаря ченелингу, после того как прочитал живописное описание Христа о вреде курения. Но все же это очень смахивает на бочку меда, в которой есть деготь который мы проглатываем и за всей этой слащавостью и не замечаем. Ответ- Да, слащавость раздражает, а грубость, ложь и система контроля из СМИ воспринимается нормально. Нет слов ... Вот кстати достаточно примечательный момент. В отличие от сект, здесь нет ни какого вымогательства денег, намеков на необходимость пожертвований и т.п. Книги порой продаются чуть ли не по себестоимости и издаются малыми тиражами на кровные деньги контактеров. Сайты развиваются на голом энтузиазме и вообще, совершенно очевидно, что все держится на идее и делается ради идеи. Идеи спасения человечества, идее духовного роста, и т.п. Да и зачем внеземным голосам людские деньги. А вот власть над умами – это совсем другое дело. Ответ - именно власти над умами лишатся в скором времени те, кто её уже имеют в этом мире. Отсюда и стараются не пустить новое и старательно запугивают людей, которые итак запутались в сетях страха. Так же было и во времена Христа. Лишь 12 человек не побоялись идти за Ним. И для того чтобы распознавать истину, нужно учиться различать. И для того, кто имеет тонкий индикатор внутри себя, нужно его вначале настроить. А это уже работа. Смотреть фильмы ужаса и общаться на низких частотах намного проще. А теперь информация, которая не доказуема, путем логики, а получена на основе эзотерического опыта разных людей, обладающих способностями видения тонкого мира. То, что мы в этом мире не одни, мало у кого вызывает сомнения. Я думаю, многие видели по РТР передачи о таинственных подводных лодках, которые рассекают наши океаны со скорость 300 км/ч, и при этом еще и летать умеют, об НЛО и т.п. Лично я сам однажды сталкивался с НЛО, но это не суть важно Так вот существует другой мир. В Буддистской и Индуистской картине Мира он именуется Мир Асуров. Это технически высокоразвитые цивилизации существ, при чем не обязательно гуманоидных, обитающих на разных планетах нашей вселенной. Особенность их сознания самая что ни на есть демоническая. При высоком уровне науки и техники, они не обрели гармонии и единства с Богом одним из доминирующих желаний в их сознании является желание власти. Они развивают науки и магические способности, и используют их как инструмент в обретении власти. При чем у них тоже есть разделение на классы, правящий и просто «демоны». И захват нашей Земли входит в их планы. Какая у них выгода от этого, мне не известно. Я не исключаю что они и являются нашим глобальным предиктором, и в силу того, что старая система контроля потихоньку начала изживать себя – ищут новые способы для закрепления власти. Ответ- Человек учится различать и анализировать - это уже хорошо, но при этом важно с водой не выплеснуть и ребёнка. Или не мести всех под одну гребёнку. Некоторые люди, можно сказать, подглядывали в их планы, и каких вариантов там только нет. Например, растопить ледники, и в период всемирного потопа прийти к людям на правах спасителей. А есть и более жесткие, с тотальным геноцидом всего человечества. Это может выглядеть так: орды мелких космических кораблей, типа истребителей накрывают в считанные часы ковровой бомбардировкой все города Земли. Правда есть при всем этом и обнадеживающая информация. Как сказал один духовный учитель, вижу я от Бога асурам большую фигу, на их план захвата Земли. Такая вот сказка про белого бычка." И последний мой ответ созвучен со словами Льва Толстого "Слава добрых в их совести, а не в устах людей". "Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы; а поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в боге соделаны". Иоанн. III, 19--21. Нет несчастия хуже того, когда человек начинает бояться истины, чтобы она не обличила его. Паскаль.

Очень интересно. Спасибо

Опишите свою

Спасибо, Мария

Цитата (Елена Весна @ Apr 22 2010, 11:29) Немного прискорбно то, что все эксперименты учёные проводят на невинных животных. Но слышат ли они их в полной мере? Понимают ли все их переживания? Или просто фиксируют то, что способны зафиксировать аппараты? Хочется верить, что человек благодаря своему тонкому восприятию сумеет всё же самостоятельно постигать таинства Природы, не причиняя дискомфорта живым созданиям... Это безусловно и это отдельная тема. Я в начале лета всегда получаю аллергию в виде насморка, который усиливается настолько, что иногда не могу дышать. Это длится около недели и проявляется только после прогулок по сельскому лугу. Я понимаю, что я в конфликте с неким растением. пытаюсь понять с каким, чтобы попросить у него прощение и подружиться. Пока не нашла его. Но эта проблема во мне, а не в растении. Я уверена, что для других - это доброе растение. Между нами произошло нечто некорректное. Когда полностью разберусь, уверена исчезнуть все признаки аллергии.

Ладан издавна считался священным растением и это неслучайно. И никому не удастся его опорочить, и никакие заявления тех, кто его боится не смогут нарушить его очищающие компоненты. Ладан создаёт вязкую среду в пространстве, в которой тем, кто привык питаться человеческими эманациями, становится некомфортно и даже более. Они как бы "ослепляются" ладаном и другими священными растениями. Доступ к нужной им энергии прекращается. А вот и оно - ладанное дерево "..Дым горящего ладана содержит вещества, отгоняющие страх, выяснила группа ученых из Израиля и США.Авторы исследования - биологи из американского университета Джона Гопкинса и Иерусалимского университета - сообщают, что горящий ладан (смола ладанного дерева - растений рода Boswellia) активирует плохо изученные ионные каналы в клетках мозга и снижает уровень тревоги. Об этом говорится в статье, опубликованной в научном издании FASEB Journal.Дым ладана и фимиама с древнейших времен используется в религиозных церемониях, в том числе в христианском богослужении." Мы установили, что ацетат инценсола (incensole acetate), компонент смолы ладанного дерева, в экспериментах на мышах снижает уровень беспокойства и влияет на поведение как антидепрессант", - говорит Рафаэль Мечоулэм, один из соавторов работы. По его словам, полученный учеными результат поможет в развитии современной нейробиологии. "Понимание того, как ацетат инценола, полученный из ладана, воздействует на определенные зоны мозга, может помочь нам также в изучении болезней нервной системы", - отмечает он. По данным Национального института здоровья США, от депрессии и связанных с ней расстройств страдают примерно 14,8 миллиона взрослых американцев. По материалам: РИА Новости ".

Благодарю

В Севастопольском дельфинарии в Артбухте 6 мая погиб дельфин Яша. Об этом сообщил журналистам научный руководитель дельфинария Александр Жбанов. По его словам, были приглашены специалисты из официальной организации, которая занимается препарированием дельфинов. Предварительно пришли к выводу, что дельфин отравлен. В понедельник мы представляем документы в прокуратуру и с разрешения прокурора сдаем образцы анатомического материала на исследование по ядам в лабораторию (без разрешения не можем этого сделать), сказал Жбанов. Он также отметил, что те исследования, которые мы провели сами, ветеринары смотрели и пришли к выводу, что дельфин находился в образцовом физическом состоянии, все органы здоровы. Как сказали ученые, что давно не видели таких здоровых дельфинов. Жбанов напомнил, что в бассейне Артбухты созданы очень хорошие условия для содержания дельфинов: «через 17 фильтров фильтруем воду, обеззараживаем, кормим отборной рыбой». Он убежден, что «нашелся какой-то негодяй». Из каких соображений это сделано – можно только догадываться, считает Жбанов. Если мы выстроим цепочку, те нападки, которые производились на дельфинарий, наверное, все это не случайно, сказал научный руководитель. В то же время он подчеркнул, что никого персонально не обвиняет. Более определенно можно будет говорить после экспертизы, подытожил он. Как известно, в прошлом году были попытки выселить дельфинарий из Артбухты под различными надуманными поводами. Источник: Новый Севастополь .